Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Распространившийся по хижине свет озарил единственный табурет перед столом, жалкий навал грязных одеял на земляном полу и два ведра — одно для питьевой воды, другое для отходов жизнедеятельности. На одной из стен с помощью узловатых лоз было прикреплено небольшое деревянное распятие, а прямо под ним стоял кусок вырванного с корнем ствола дерева, на котором лежала открытая запачканная Библия. Единственным предметом мебели в этой лачуге был деревянный сундучок, стоявший прямо на земле. Дэвис как раз наклонился, чтобы его открыть.

— Прошу, — сказал он, — садись!

Хадсон сбросил заплечную сумку, отложил её в сторону и опустился на табурет, который застонал и задрожал под его весом. Лишь убедившись, что табурет не развалится, Хадсон решился передвинуть его так, чтобы сидеть лицом к выходу.

Тем временем Дэвис достал из сундучка тёмно-коричневый маслянистый на вид свиной пузырь, из которого торчала пробка. Он положил его на стол перед Хадсоном, затем достал из сундука пару деревянных чашек с наросшей корой.

— Не откроешь, брат? — спросил Дэвис. — Я мог бы сам, но провожусь явно дольше тебя.

Хадсон извлёк пробку и разлил по чашкам почти чёрную жидкость, которая выглядела такой густой, что её вполне можно было жевать. Он уловил сильный аромат ежевики и подумал, что одно глотка этого пойла должно быть достаточно, чтобы монстры мерещились за каждым кустом.

— Твоё здоровье, брат! — воскликнул Дэвис, взял чашку и одним глотком осушил её.

— И твоё, — ответил Хадсон. Он отпил совсем немного, даже мышь могла бы заглотить больше, однако и от этого небольшого количества по его губам распространился огонь Судного Дня.

— В нём Дух Господень, — самодовольно сказал Дэвис, наливая себе следующую порцию искупления. Когда его глаза перестали слезиться, он сел на землю, скрестив ноги, и улыбнулся Хадсону. Его зубы оказались тёмными, словно их измазали в чернилах.

Некоторое время они просидели в тишине. Похоже, Дэвис настолько изголодался по англоговорящему собеседнику, что лишился дара речи от счастья. Хадсон сделал ещё один маленький глоток смертоносного вина, откашлялся и спросил:

— Как долго ты уже здесь?

— Несколько лет, — последовал ответ, сопровождаемый лёгким смешком. — Да, это были долгие несколько лет. Хочешь верь, хочешь нет, но я добился определённого прогресса. Точнее… Господь добился здесь успехов с моей помощью. Я — Его руки в мире дикарей.

— Тогда тебе следовало бы заботиться о сохранности своих пальцев. Что с тобой сделали?

— О, всего лишь небольшие проверки. Небольшие порезы тут, маленькие ожоги там. Сначала это было ужасно, но теперь… теперь я стал сильнее. Они делают для меня это вино. Я пытался поддерживать здесь традиции причастия, но это становится… — он ухмыльнулся, хотя по его лицу пробежала тень, — довольно непросто. Процесс сложно контролировать. Ты наверняка понимаешь.

— Да. — Хадсон подумал снова сделать глоток вина, но не решился. Он беспокойно поёрзал на табурете, потому что ухмылка Дэвиса выбивала его из колеи. Со своими сверкающими безумием глазами он выглядел так, будто ждал от Хадсона глубочайшего, почти божественного откровения. Это была просьба, которая буквально звенела напряжением в воздухе. Хадсон чувствовал, что обязан что-то сказать. Что угодно. — Что ж, ты… — он помедлил, подыскивая вопрос. — Ты подумываешь вернуться в Бостон?

— Хм, — протянул проповедник, нахмурив брови. Он озадаченно посмотрел в свою чашку, будто осадок на её дне мог что-то ему подсказать. — Хороший вопрос. Ответ, пожалуй, будет таким: если Господь пожелает, чтобы я вернулся, я вернусь.

— А что насчёт жены и дочери? Разве ты не скучаешь по ним?

— О, да! Конечно, скучаю. Знаешь, я ведь раньше был школьным учителем. У меня были большие планы. Я хотел стать директором школы, но… меня несколько раз обошли. Я начал пить. Сначала понемногу, потом… ну, ты сам понимаешь. Удивительно, как действует Бог! Я думал, что падаю в яму, срывался на свою семью, злился на то, что другим достаётся то, что должно было по праву принадлежать мне. Я думал, Бог забыл обо мне, а он всё это время не спускал с меня глаз. Он сказал, что я должен сделать, чтобы искупить то, что я сотворил с Эстер той ночью, когда она обнаружила меня с деньгами своего отца. Меня должны были отдать под суд. Казалось, выхода не было. И в тот субботний вечер на улице было холодно. Очень холодно.

Хадсон покрутил в руках поросшую твёрдой корой чашку и уставился на костяшки своих пальцев. Этот бессвязный рассказ был для него бесполезен, и он совершенно не понимал, как его комментировать.

— Можешь налить мне ещё? — попросил Дэвис и приподнял свою чашку изувеченной правой рукой.

— Конечно, — ответил Хадсон, налил собеседнику густого вина почти до краёв и вернул ему чашку.

Дэвис тяжело вздохнул.

— Я скучаю по своему… по нашему дому, — тихо сказал он. — Это было прекрасное место. Дом стоял на зелёной улице среди других таких же прекрасных домов. У меня был собственный кабинет, камин, прекрасная веранда, где можно было сидеть и мечтать о будущем. — Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была горькой. — Но теперь у меня новая цель, и я буду идти к ней, стараясь изо всех сил! Если, конечно, Господь мне позволит. Я принесу любовь и законы Христовы в дикие сердца этих людей, сколько бы это ни заняло времени! Но, как я уже сказал, если Бог пожелает, чтобы я вернулся в Бостон, он укажет мне путь туда.

— Но пока у тебя есть работа здесь, — сказал Хадсон, и брат Дэвис кивнул. Когда он упомянул о прекрасном доме, оставшемся в Бостоне,