Битва за Юкатан - Алексей Птица

Я стоял у зеркала и внимательно рассматривал своё отражение. На меня смотрел мужчина с гладко выбритым лицом и красиво подкрученными усами на итальянский манер. Не знаю, почему мне это так нравится, видно, в детстве я пересмотрел американских фильмов о мафии, к тому же, дают о себе знать гены итальянской матери. Ну, да и что в этом плохого?

Можно, не кривя душой, сказать, что я весьма симпатичный мужчина в самом расцвете сил, не как Карлсон, конечно, намного симпатичнее, к тому же, во мне ни грамма жира, я же варенье не ем литрами, печеньем закусывая. Так что…

Специально для приёма я купил себе новый национальный костюм: белую льняную рубашку с вышивкой по вороту, тёмно-синюю жилетку, расшитую серебряными нитями, и зауженные к низу брюки из плотной шерсти, которые заправил в высокие сапоги из мягкой кожи. На поясе висел широкий кожаный ремень с тяжёлой серебряной пряжкой, изображающей орла, терзающего змею, символ, который здесь носили с гордостью.

Для пущего лоска я подстриг коротко волосы, купил новое сомбреро из тонкой соломки с чёрной лентой, ну и навесил на себя различные модные аксессуары: серебряные запонки да кольцо с тёмным камнем на безымянном пальце. Всё это сидело на мне так ладно, словно я родился в этой одежде, да мне и самому нравился подобный наряд.

В европейский костюм одеваться мне было не с руки, я всё же боевой «офицер», а не гражданское лицо. Да и на моей фигуре он выглядел, скажем так, немного нелепо. А вот рубашка, жилетка, зауженные к низу брюки — самое то. Они подчёркивали сухощавую, жилистую фигуру, привыкшую к долгим переходам и постоянной готовности к бою. Я одёрнул жилетку, поправил воротник и удовлетворённо кивнул своему отражению.

Взгляд у меня жёсткий, но спокойный, как у человека, который знает, зачем идёт и что хочет. В такой одежде можно отправляться куда угодно: хоть в салон к губернатору, хоть на площадь перед толпой. Я выглядел как свой, но в то же время выделялся, и это мне нравилось. Пахло от меня дорогим мылом, табаком и лёгким запахом кожи, и я чувствовал, как эта новая оболочка начинает прирастать ко мне, становясь частью того человека, которым я теперь должен стать.

Да, определённо, если бы это преображение сейчас увидела Ишчель, она меня не узнала. Но что мешает перерождаться в нужную мне сторону? Я не перестаю оставаться тем, кем стал в сельве, просто добавляю новые грани. К тому же, если по церковным законам я не женат, то по человеческим — я муж и отец. Семья у меня есть, и я для неё сделаю всё, что в моих силах.

Ну, а все остальные пусть видят во мне то, что им нравится. Женщины — симпатичного и умного мужчину, умеющего постоять за себя и за других. Мужчины — того, кто всегда укажет им на их место или даст понять, что связываться со мной окажется себе дороже. А мне проще показать им, что лучше либо держаться от меня подальше, либо держать в друзьях.

Оторвавшись от зеркала, я навесил на пояс новый револьвер, купленный на днях в оружейной лавке, «Кольт» 45-го калибра, с рукоятью из орехового дерева, отполированной до блеска. Мне понравился этот револьвер, к тому же, такие модели как раз входили в моду, и я не стал отказывать себе в этом маленьком удовольствии. И, как положено респектабельному идальго, у меня теперь имелись и деньги, и связи, что я и демонстрировал всем своим видом.

Падре ненавязчиво подсунул мне среди бумаг чек на пять тысяч песо, лежавших на моё новое имя в местном банке. Это, не считая припрятанных на чёрный день ещё пяти тысяч, но уже моих личных. В 1897 году на эти деньги можно купить небольшую асьенду или содержать отряд из пятидесяти человек в течение года. С такой подстраховкой я поневоле почувствовал себя увереннее, чем когда-либо.

А кроме того, в бумагах я обнаружил крайне любопытный документ, по которому церковь, в лице падре Антонио, выкупала мои земли как бы сама у себя, с отсылкой на то, что Эрнесто де ла Барра погиб в сельве, а его память увековечили постройкой небольшой часовни на территории асьенды Чоколь.

Всё оказалось оформлено с той виртуозной бюрократической ловкостью, которой славились церковники: формально земли купили за благотворительные пожертвования, но следы этих денег быстро терялись в трёх переводах. Как говорится, всё шито-крыто и сбоку бантик. Всем спасибо, все свободны, а вас Эрнесто де Ланда, я прошу задержаться…

Вырученные деньги несколько раз переводились со счёта на счёт, пока не оказались на специальном депозите, принадлежащем лично падре, который он показал мне. Мне достаточно предъявить знание номера арендованного сейфа, ключ от него и секретный код, чтобы вскрыть и забрать лежащие внутри деньги и ценности. Судя по записке, которую я тут же сжёг в пепельнице, там лежало пятнадцать тысяч песо и фамильные драгоценности на неизвестную мне сумму.

Я догадывался, что это, скорее всего, старинные украшения, возможно, принадлежащие семье падре или накопленные им в процессе жизни, которые Де Ланда бережно хранил для такого случая.

Уяснив всё это, я записал для себя номер сейфа и отделение банка, где он находился, а ключ от него, записку с секретным словом и цифровым кодом уже оставил в мною арендованной ячейке сейфа в банке Мериды. Ключ с запиской и небольшой горкой серебряных и золотых монет, пополам с ассигнациями, выглядел сиротливо, но зато размер суммы не привлекал к себе внимания ни со стороны персонала, ни со стороны возможных грабителей.

Ради пятисот песо никто не станет взламывать сейф, хотя, конечно, и такое возможно. Поэтому я просто накрепко запомнил все детали и сделал дубликат ключа, который решил всюду носить с собой, так, на всякий случай. В общем, подстраховался, насколько мог.

Сейчас я стоял у двери своего номера гостиницы, готовый выйти в новый день, и чувствовал, как внутри меня крепнет спокойная уверенность, которая сопровождает человека, когда он знает, что сделал всё, чтобы оказаться готовым к любым поворотам судьбы. За спиной остался монастырь и сельва, впереди — аудиенция у губернатора, новая жизнь и новое имя.

Я натянул сомбреро пониже на глаза, поправил ремень с револьвером и, шагнув за порог,