Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Рат двигает крайнюю пешку. Ход внешне вроде пустой, только через два темпа он открывает слону диагональ на моего короля.

— В Бонне теперь все время считают будущие голоса, — говорит майор. — Правительство Брандта держится на слабом большинстве, которое уменьшается быстрее, чем мы успеваем читать газеты. Барцель тоже уверен, что при голосовании соберёт достаточно. Если соберёт — восточные договоры и их продление могут лечь вместе с правительством.

— И при чём здесь тогда Аникин? — не понимаю я.

— При том, что некоторые голоса стоят больших денег. Другие стоят серьезных услуг. Третьи — страха, что жена узнает о второй квартире, куда иногда приходит молодая любовница. У HVA есть касса для расходов, которые не печатают в государственном бюджете.

Он произносит это тем же невозмутимым тоном, каким бы назвал дебют партии.

— Покупаете депутатов? — прямо переспрашиваю я.

— Я оплачиваю работу с источниками, — подчеркивает Рат.

— Красивее все равно не стало, — улыбаюсь я.

— Зато стало точнее. Одному человеку закрывают долг, другому помогают с лечением родственника, третьему напоминают о старой услуге. А потом наступает день тайного голосования. Что происходит в кабине, не знает даже кассир.

— И это вы рассказываете человеку, с которым только что сели за одну доску? — спрашиваю его я.

— Я рассказал вам устройство замка. Ключи, адреса и фамилии остались у меня, — Рат поправляет фигуру на краю клетки. — К тому же замок уже нащупали снаружи. Поэтому я хочу понять, кто именно нащупал.

Я знаю, чем закончится та майская неделя. Знаю газетный итог, речи, фотографии Брандта и Барцеля. В моей первой жизни это было просто абзацем реальной истории. В абзаце не пахло дешёвым чаем и не значились оплаченные долги.

— Кто-то нашёл вашу кассу? — спрашиваю я.

— Не кассу. Один конец нитки. Наш связник в Бонне заметил наблюдение. Потом Бернер появился возле человека, через которого идут наши дорожные документы. Ещё через неделю он сел напротив вашего шифровальщика. Западники хотят понять, что знает Москва о боннской линии и где мы именно ждём удар.

— А Москва знает о вашей проблеме? — удивляюсь я.

— Москва знает столько, сколько мы считаем полезным сообщить друзьям, — тут же уходит от ответа Рат.

— Поэтому вы зовёте советского инженера в шахматный клуб? Чтобы рассказать побольше? — удивляюсь я еще больше.

— Поэтому я зову советского инженера, который за три дня оказался возле Бернера, Лоренца и фамилий из закрытой проверки, — Рат нажимает часы. — Для обычного инженера вы не слишком удачно выбираете места.

Я смотрю на позицию. Его незащищённая пешка всё ещё стоит под боем. Теперь ее брать поздно, открывается линия, по которой ладья входит на вторую горизонталь.

— В пятницу мой маршрут узнали люди, которым его не сообщали, — говорю я. — Поэтому в меня стреляли.

— Это уже известно Лоренцу.

— Лоренц знает только последствия. Я ищу сам источник.

— В советском представительстве? — интересуется Рат, показывая, что хорошо знаком с моей проблемой.

— Среди тех, кто видел служебные бумаги, — ничего не утверждаю я.

— Четыре фамилии? — то ли спрашивает, то ли утверждает майор.

Я не отвечаю. Эти сведения он явно получил от Лоренца, но подтверждать их я все же не стану.

— Хорошо, — говорит Рат. — Пусть будет три с половиной. Что вы еще можете мне сказать?

— Западная группа вдруг срочно использовала немецкого инженера, спокойно работающего на них три года. Приказ ему отдавал человек, свободно говорящий по-русски. Инженера собирались убрать после работы, ликвидаторы уже шли за ним. Источник внутри и человек на Западе могут быть связаны с вашей боннской линией. Могут не быть, — объясняю я.

Рат впервые задерживает руку над фигурой.

Он ставит коня обратно, берёт другую фигуру.

— Русский голос — это полезно. Имя?

— Нет.

— Место?

— Нет.

— Зачем вы тогда это сказали?

— Чтобы вы не решили, что Бернер — вся западная сеть. У вас край одной нитки. Но у меня есть другой. Только связывать их пока рано.

— А развязывать уже поздно.

Рат делает ход. Отдаёт качество, меняет ладью за слона и пешку. По голой арифметике обмен плох.

— Вот ваша половина, — говорит он. — Бернер не работал один и, вероятно, не на ту же контору, что ваш русский голос. Две западные службы наступают друг другу на пятки. Одна охотится за нашей линией в Бонне. Другая следит за первой и ищет утечку на Востоке. Если у вас внутри образовалась дыра, сведения могут уходить сразу обеим конторам — просто за разные деньги.

— Почему вы уверены, что контор все-таки две?

— Потому что одна группа Бернера не охраняла. Она вела его так же, как мы.

— Кто?

— Это будет моя вторая половина для будущего обмена.

Он улыбается. Не слишком широко, просто признаёт, что обмен информацией состоялся.

Он берёт стопку, оставленную Хильдой, и решительно выливает водку в мой остывший чай. Не предлагает мне пить — просто освобождает стопку и ставит вверх дном.

— А касса? — спрашиваю я.

— Касса — способ сделать так, чтобы у договора появился ещё один день. Иногда день стоит дешевле депутата. Иногда дороже.

— И вы не знаете, покупаете голос или чужую слабость? — становится интересно мне.

— Я знаю. Просто вам пока не скажу, — просто объясняет мне Рат.

Мы возвращаемся к доске доигрывать партию.

Его пешка стоит в двух полях от превращения. Мои ладьи могут её остановить, но тогда конь входит с шахом. Я трачу почти десять минут, нахожу повторение ходов и заставляю Рата выбирать между ничьей и позицией, где проигрывают оба — сначала фигуры, потом время.

Он трижды повторяет положение и останавливает часы.

— Ничья, — говорю я.

— Отложенная победа, — возражает он.

— Чья? — искренне не понимаю я.

— Поэтому и отложенная, что еще неизвестно, — Рат снова невозмутим.

Рат переписывает позицию на оборот счёта за чай. Почерк у него мелкий, неровный, две фигуры он обозначает не международными буквами, а собственными значками.

— Доиграем? — говорит он.

— Если останутся фигуры, — не спорю я.

— Фигуры всегда находятся. Труднее со столом, — убежден майор.

Он складывает счёт и убирает