Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Снаружи раздаётся звон упавшей ложки. Хильда произносит имя Эмиля таким тоном, каким в других местах объявляют взыскание. В ответ старик требует занести в протокол, что ложка принадлежала Отто, а никак не ему.

Рат ждёт, пока голоса снова отдалятся.

Хильда приносит нам в комнату чай в стаканах с металлическими подстаканниками. Перед Ратом ставит ещё одну стопку, полную.

— Вторую я не пью, — говорит он мне. — Майор Ковальчук вас наверняка предупредил.

— Сказал, что вы наливаете её именно для счёта, чтобы сделать его побольше, — шучу я.

— Грубый человек. Я наливаю её из гостеприимства, а считаю бесплатно, — не соглашается майор.

Он переводит ладью на открытую линию. На доске становится тесно. Рат не атакует напрямую, он постепенно отнимает поля, вынуждая мои фигуры мешать друг другу.

— Кто такой Бернер? — спрашиваю я, сам начиная разговор.

— Документы говорят — представитель западногерманского издательства. Издательство существует, платит налоги и никогда о нём самом ничего не слышало. До Аникина он дважды встречался в Восточном Берлине с человеком, который интересуется моей западной почтой.

— Пуллах? БНД?

— Может быть. Может быть, кёльнское ведомство охраны конституции, которое любит ловить Пуллах не меньше нашего. На Западе конторы хорошо умеют ненавидеть потенциальных союзников, — не уверен Рат.

— Почему тогда Аникин?

— Потому что он читает шифротелеграммы. Бернера не интересовали ваши шифры — он не настолько глуп. Его интересовало, какие темы Москва просит повторить, какие фамилии вызывают особые уточнения, после каких сообщений советские товарищи начинают чаще запирать двери и поверять замки.

— Он рассчитывал, что Аникин будет пересказывать содержание шифротелеграмм? — я не удивлен.

— Не сразу. Сначала шахматы, журнал, редкая книга, поездка в Лейпциг, свободная машина. Потом разговор о том, что начальство не ценит талант. Ещё позже — первый безобидный вопрос, например, почему вчера задержался служебный курьер? Вербовка редко начинается с прямого предательства. Обычно она начинается с человека, который откуда-то знает и помнит, что вы любите Нимцовича.

— Что Бернер хотел узнать сейчас?

— Бернер подошёл к Аникину не ради ваших телеграмм, — продолжает он. — Ему требовалось понять, что известно Москве о положении в Бонне. И что она собирается делать по такому поводу.

— В газетах это положение обсуждают каждый день.

— Газеты пока обсуждают большинство. В кабинетах уже считают будущее голосование.

Он не называет дату, но я знаю её и без него. Двадцать седьмого апреля Райнеру Барцелю понадобятся двести сорок девять голосов, а он получит только двести сорок семь. В моей первой жизни это знание умещалось в число, рядом с которым стояли фамилии Брандта и Шееля. Число казалось твёрдым, почти природным, словно двух голосов не хватило само собой.

Сейчас до голосования остаётся восемь дней. Предложение о вотуме ещё не внесено. В соседнем зале старый железнодорожник спорит по поводу ложки, а сидящий напротив меня майор уже знает, сколько человеческих решений отделяет один кабинет канцлера от другого.

— Барцель уверен, что большинство у него есть, — говорит Рат. — Если он прав, правительство не переживёт следующую неделю. Восточные договоры могут не пережить правительство.

— А ваша западная почта связана с голосованием?

— Связана с людьми, которым задают нужные вопросы о голосовании.

— Это разве не одно и то же? — не понимаю я.

— Пока нет.

Я смотрю на крайнюю пешку, которую он двинул несколько ходов назад. Теперь перед слоном открылась диагональ к моему королю.

— Бернер искал фамилии?

— Он искал признаки. Хотел понять, где мы ждём удара и какие сведения уже ушли в Москву. После его встречи с вашим шифровальщиком наблюдение появилось возле человека, через которого проходят дорожные документы.

— Для ваших людей в Бонне?

Рат берёт стакан с минералкой, но не пьёт.

— Не торопитесь так сильно. Я сказал только о документах, — тут же останавливает он меня.

— Вы сами сказали, что речь идёт о следующей неделе.

— Именно поэтому ошибка сейчас обойдётся дороже задержки.

Он ставит стакан обратно. На стекле остаются четыре ровных следа от пальцев.

«Прямо идеальные отпечатки для работы», — вспоминаю я посещение МГБ.

— Одних убеждает политика, — говорю я. — Других долг, услуга или страх. Когда большинство непрочно, всегда найдётся человек, который попытается выяснить цену отдельного голоса. Ведь она очень значительно вырастает перед голосованием.

Я говорю о том, что сам хорошо знаю. Еще меня самого очень интересует голосование в бундестаге. И те два голоса, которых не хватило Барцелю.

Рат переводит взгляд с доски на меня. Впервые за весь разговор в нём нет готового ответа.

— Вы инженер, Андрей Николаевич. Откуда такой интерес к парламентским расходам? — спрашивает он.

— Люди, машины и документы, о которых вы рассказываете, сами себя не оплачивают, — мне есть, что ему ответить.

— Разумное инженерное правило, — не спорит Рат.

— Деньги?

— Я не называл денег, — улыбается он.

— Поэтому я и спрашиваю.

— А я поэтому не отвечаю.

Он произносит эти слова без улыбки, ничего не подтверждая, но и не пытаясь превратить мой вопрос в нелепость. Этого достаточно, чтобы подозрение осталось.

Я помню итог голосования, газетные фотографии и выражение лица Барцеля. Помню поздние разговоры о том, что два недостающих голоса могли иметь цену, но уже не различаю, где в тех разговорах кончались догадки и начинались факты. Возможно, какая-то ясность появилась через двадцать лет, уже после исчезновения страны, в которой мы сейчас сидим, когда открылись архивы и заговорили люди, прежде хранившие молчание. Здесь деньги пока существуют только в моём вопросе, на который Рат отказался отвечать.

— Москва знает? — спрашиваю я.

— Москва предупреждена, что договоры под угрозой. Подробности нашей работы вашему представительству не передавали.

— Даже Гурьеву?

— И вашему полковнику тоже. Представительство получило сведения, которые касаются безопасности советской связи.

— Я ведь тоже поучаствовал в безопасности этой связи, — напоминаю я Рату про Аникина.

— Вы пока задаёте слишком много вопросов, — недовольно замечает Рат.

За стеной внезапно грохочет доска. По полу катятся фигуры, одна ударяется в дверь комнаты. Отто кричит, что король исчез до окончания партии. Эмиль объявляет победу ввиду отсутствия противника. Рат поднимается и открывает дверь.

Белая ладья лежит под батареей, две пешки закатились к детскому столу, конь остановился возле ножки стула. Отто стоит на коленях и шарит под столом, слуховой