Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен
— Осталось только надеяться, что боярин справиться с недугом или нет, тут уж как господь решит. — Вздохнул лекарь.
На следующее утро боярин пришёл в себя. Радости Ракши не было предела — видимо, кризис миновал. Лицо Пронина распухло, вокруг глаз появились синие круги, словно очки кобры. Последствия сильного сотрясения. Но самое главное — он очнулся и мог пить, чем лекарь не преминул воспользоваться.
— Ну слава богу, ожил, Иван Фёдорович! — суетился Ракша. — Может, перестоим пару дней, а, Иван Фёдорович?
— Сколько до Владимира осталось?
— Так аккурат три дня, ежели не торопиться. Только оклемались вы. Растрясти может, Иван Фёдорович.
— Сдюжу. Не помру — раз вчера Господь не прибрал, значит, не пришло моё время. Давай, Ракша, веди караван. Во Владимире задержимся, ежели поплохеет.
Мы медленно продвигались к Владимиру. Всё это время я размышлял о том, как устроиться в этой жизни. Вопрос не праздный и весьма насущный. Ни кола, ни двора, и главное — я сильно ограничен в средствах. В общей сложности у меня на руках было триста сорок восемь копеек — новгородок и московок. Как я понял из рассказов Матвея, рубля как денежной единицы пока нет. Сто новгородок составляли счётный рубль, московками соответственно двести копеек. Копейка делилась на две полушки. Полушка — на две полуполушки, четвертицы. Рубль делился на полтину, гривну (двадцать копеек) и алтын (шесть копеек). Учитывая, что у меня, помимо этого, были полушки, всякая мелочь и три серебряных дирхема старой чеканки, всего набиралось около пяти рублей. Не зная цен на продукты, я не мог просчитать своё житьё на будущее. К тому же цены в разных местах сильно разнятся. Надеюсь, ближайшие три месяца проживу, а что дальше — пока непонятно.
После долгих размышлений я пришёл к выводу, что конкретными навыками и ремёслами не владею. Булат или дамаск — понятия общие, как и фарфор. Зеркала? Ну тут есть над чем подумать. Состав амальгамы я знаю — случайно читал об этом, и осталось в памяти. Если поднапрячься, то и о стекле есть что вспомнить. Был на экскурсии по Золотому кольцу и побывал на стеклянной фабрике в Гусь-Хрустальном, где нам показали весь цикл изготовления изделий из стекла и даже дали попробовать выдуть что-то из горячей массы жидкого стекла. Во время службы в Сирии бывал в разграбленных и разрушенных музеях, где грустный работник музея показывал мне остатки коллекции холодного оружия и рассказывал в общих чертах, как ковали дамасскую сталь в старые времена. В общих чертах, единственное, что врезалось в память, это то, что самое важное — это правильное остывание заготовки и многослойная ковка. Да ещё увиденная в «Ютубе» картина, как мастер скручивает раскалённую заготовку. Вот и все познания. В общем, подумать было о чём.
Глава 6
Владимир образца 1540 года не впечатлил — вернее, разочаровал меня. Город, который совсем недавно был столицей русского царства и чьё имя великие князья Московские обязательно добавляли к своим регалиям — «князь Владимирский», — теперь выглядел провинциально и сиротливо.
Я ожидал величия. Увидел же — обычную деревянную крепость, каких на Руси немало.
Золотые ворота ещё стояли, но сам город обветшал. Каменными были лишь Успенский собор и Дмитриевский — остальное всё дерево, и не раз, видно, горело. Валы древние оплыли, стены рублены заново — не в первый и не в последний раз. Город не раз горел и разорялся. После вновь рубили — уже при Иване III, за два месяца. Но что деревянная крепость против времени?
Главное разочарование — тишина. Владимир перестал быть тем, чем был. Ещё при Василии I сюда посылали Андрея Рублёва расписывать Успенский собор — последний отблеск былого значения. А теперь…
Теперь Владимир — это ставка воевод. Здесь собирают полки перед Казанью. В 1540 году под городом стояла двухполковая рать, три воеводы, и это не считая отдельных отрядов. Казанские набеги доходили до Шуи и Костромы, и Владимирская рать ходила за ними, ловила по лесам и дорогам. Город стал военным складом и перевалочным пунктом. Судовая рать, конные полки, воеводы, разряды — вся жизнь подчинена войне.
А для человека с пятью рублями в кармане это означало одно: цены здесь наверняка выше, чем где-нибудь. Война кормит войну. Торговля в упадке, в плане проживания совсем не перспективное место.
Воеводой и наместником во Владимире был Дмитрий Иванович Микулинский-Пунков, из князей Телятевских, — давний знакомец боярина Пронина. Пронин решил повидаться с наместником: поговорить, разузнать, что творилось в Москве за время его отсутствия.
Иван Фёдорович немного отошёл от ранения, но передвигался ещё с трудом. Воевода был куда более статусным лицом, чем он, однако давнее знакомство давало надежду на добрый приём.
Подъехав к терему, где размещался наместник, Пронин с трудом поднялся на крыльцо. Сопровождал его Эфиоп — не в роли слуги или челядинца, а как попутчик, представитель знатного рода. Это должно было поднять статус самого боярина. Двое слуг поддерживали Пронина под руки, пока он одолевал ступени, а Эфиоп почтительно, но с достоинством шёл с левой стороны.
В достаточно просторной светлице боярина встретил наместник.
Светлица была рублена из крепкого соснового леса, просторная, но не богатая. Вдоль стен — лавки, крытые тёмным сукном, в красном углу — иконы в серебряных окладах, перед ними лампада теплится. На столе — развёрнутые свитки, чернильница, пара восковых свечей. Пахло воском, деревом и дымом печи. Топили по черному.
Сам наместник — Дмитрий Иванович Микулинский-Пунков — был мужчиной лет сорока, высоким, грузным, но ещё крепким. Широкое лицо, тёмная борода с проседью, глаза внимательные, с хитринкой. Одет был в тёмно-красный