Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Ты на кого руку поднял? — прищурился он. — Видать, жить тебе надоело?

Я молчал и смотрел на него равнодушно. Бледный слуга боярина, сопровождавший меня, негромко сказал:

— Он по-нашему не разумеет.

— Кто он такой?

— Найдёныш. С караваном боярина Пронина в Москву едет. Эфиопец.

— А чего в наше одет?

— Так нет у него ничего. Голым в степи нашли.

Слуга боярских детей скривился, хотел сказать что-то ещё, но в этот миг со стороны тканевых рядов прибежал купец Афанасьев — грузный, запыхавшийся, с двумя дюжими парнями при дубинках.

— Варенька, кровинушка моя! — он схватил дочь за руки, оглядывая её с головы до ног. — Цела ли?

Девушка кивнула, прижимаясь к отцу, но глаз от меня не отводила — всё ещё испуганных, но уже без отчаяния. Купец проследил её взгляд, и лицо его потемнело. Он выпрямился, перевёл глаза с меня на сидящих на земле боярских детей, на воина стражи, и, видно, разом всё понял.

— Что ж тут было-то? — спросил он глухо, ни к кому особенно не обращаясь.

Седоусый воин ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня — долго, внимательно, будто взвешивал что-то про себя. Потом на слугу боярина Пронина. Потом на купца.

— А вот сейчас и разберёмся, — сказал он.

Он кивнул помощникам, и те, не опуская копий, стали между мной и людьми боярских детей. Толпа вокруг притихла, и в этой тишине стало слышно, как на площади снова загалдели торговки, как скрипнула телега где-то за рядами, как тяжело дышит рыжий, всё ещё держась за горло.

Я стоял и ждал. Смотрел на воина спокойно, но и не вызывающе — просто ждал.

Купец Афанасьев вдруг шагнул ко мне и, к моему удивлению, поклонился.

— Не знаю, кто ты, — сказал он тихо. — Но дочь мою ты заслонил. Афанасьев этого не забудет.

Седоусый воин хмыкнул.

— Ну вот, — сказал он. — Видаки есть. Торговка — раз. Девка — два. — Он обернулся к слуге боярина Пронина. — А ты, что скажешь?

Слуга мой побледнел ещё больше, но ответил твёрдо:

— Буду видаком. За него боярин Пронин ответ держит.

— Значит, так, — воин поудобнее перехватил копьё. — Всех — к воеводе. И этих, — он кивнул на боярских детей, — и этого, — он посмотрел на меня. — Пусть он рассудит. А пока паря посажу тебя в темную. Мало ли чего удумают, — он с подозрением посмотрел на людей боярских.

Я перевёл взгляд на Вареньку. Она всё ещё держалась за отца, но уже не пряталась за него. Смотрела на меня без страха. Кивнул ей. Едва заметно и пошёл за воином стражи.

Меня привели в казарму городской стражи и заперли в темнице. Комната — два на три, с крохотным оконцем под самым потолком. В углу — поганое ведро, на полу — кусок облезлой шкуры вместо постели.

Я сел у стены и стал ждать. За оконцем свет медленно гас — день клонился к вечеру. Где-то за стеной перекликались стражники, звякало оружие, кто-то ругался вполголоса. Потом всё стихло.

К вечеру дверь со скрипом отворилась. Стражник — немолодой, скучающий — поставил на пол небольшой кувшин и узелок.

— Купчина просил тебе передать, — буркнул он и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь. Засов лязгнул с шумом.

В кувшине оказался квас — холодный, кисловатый, лучше всякого вина. В узелке — деревянная чашка с кашей, большой кусок варёного мяса и ломоть ржаного хлеба. Мою кожаную сумку и кинжал не забрали, так что ел я с комфортом, не спеша, чувствуя, как возвращаются силы.

Афанасьев не забыл. Это было хорошо.

Доев, я вытер руки о шкуру, положил сумку под голову и растянулся на полу. Шкура воняла, за стеной кто-то храпел, но я сыт, а завтра будет день, и будет суд. Тогда и буду переживать.

Я закрыл глаза и уснул — крепко, без снов, как умел спать только в детстве. Сном праведника.

Судебное утро не задалось с самого начала. Меня привели в терем наместника, где уже дожидались свидетели вчерашней стычки: купец Афанасьев с дочерью, видаки и я. Боярин Пронин, бросив на меня взгляд, недовольно покачал головой, но смолчал. Противной стороны не было. Седоусый стражник, мой конвой, застыл рядом немым изваянием.

Ожидание тянулось долго. Внезапно у входа поднялся шум. Двери с треском распахнулись, и в горницу стремительно вошёл мужчина лет сорока в лёгком доспехе. Лицо его было нахмурено, а взгляд с презрением скользнул по собравшимся.

— С каких это пор, Дмитрий Иванович, ты суд вершить над моим сыном удумал? С каких пор волю такую взял? — с угрозой в голосе бросил вошедший.

— Здрав будь, Иван Фёдорович, — отозвался наместник, тщетно пытаясь скрыть раздражение.

— Здравия тебе, Иван Фёдорович, — приветливо кивнул боярин Пронин. — С чего решил, что судилище над твоим сыном учиняем?

— И ты здрав будь, Фёдор Иванович, — сухо обронил Скопин. — Зачем тогда приказал Евсею явиться на суд?

— Так чтобы вину его установить, — Пронин кивнул в мою сторону. — Это он обоих на задницы усадил.

— Кто? Он? — недоверчиво переспросил Скопин.

— Он, Иван Фёдорович, видаки подтверждают, — кивнул Пронин.

— Запорю! Шкуру сдеру с выродка! — вскипел Скопин.

До меня начало доходить, что дело принимает скверный оборот. Я напрягся. Выходит, я дал по морде сынку высокопоставленного человека. Сейчас он потребует моей шкурки.

— Не торопись, Иван Фёдорович, — вмешался Пронин. — Его зовут Искандер, он из Эфиопии. Шёл с посольским караваном. После нападения татар он один вырвался живым и едва не погиб от жажды и голода. Куда шёл караван — не говорит, и род его, видать, не простой. Вчера увидел, как твой сын с дружком до честной девицы Афанасьевой домогаются, и вступился. По незнанию наших обычаев, как мог, осадил тех домогателей — голыми руками. Вот Дмитрий Иванович и решил правду выяснить: было ли такое, и правда ли, что малец этакое сотворил.

Пронин во второй раз унизил сына Скопина — деликатно и ненавязчиво.

— Так что урона чести твоему сыну никто не нанёс. Бился этот малец один против двух воинов, на кулачках,