Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

То, что перед нами классическая аллегория, понятно сразу. Советская цензура позволила себе и читателям расшифровать ее в нужном для себя ключе: в Драконе она предпочла увидеть «фашизм», в Бургомистре и его помощниках - крупную буржуазию, а в городских обывателях - ее же, но мелкую. Идею аллегории усматривали в том, что уничтожение фашизма еще не означает освобождения от власти темных сил, его породивших. Ланцелот же неплохо смотрелся как образ «сознательного пролетариата», сокрушающего фашистскую гадину, но пока еще не освободившего мир от эксплуатации человека человеком, которая и есть настоящая причина всех зол. Военное (1943) время легитимизировало подобное прочтение, тема «латентной фашизоидности капитализма» была вполне актуальной для советской пропаганды, так что никаких лишних вопросов эта интерпретация не вызывала.

Для подсоветской интеллигенции вопросов тоже не было. Для нее Дракон был Коммунизмом (точнее говоря, Партией), Бургомистр со товарищи - российским государством, а городские обыватели - русским народом, никак не могущим выдавить из себя раба. В светлом же образе Ланцелота она усматривала самое себя. Соответственно, авторский посыл прочитывался как призыв уничтожить не только КПСС и все с ней связанное, но и российское государство, органически склонное к тиранству, после чего заняться мучительным долом перевоспитания русского народа^{12}.

Разумеется, правы были именно подсоветские интеллигенты, а не недалекая советская «цензура-дура». Однако, при «общей правоте в целом», никто не интересовался деталями текста. Это и понятно: угадав мелодию, совершенно незачем разбирать музыкальную шкатулку. Тем не менее и эти детали представляют некоторый интерес - хотя бы как занимательная головоломка.

Скажу сразу, что я сам, увы, не являюсь профессионалом-гуманитарием. Да и «подсоветское литературоведение» - это, можно сказать, еще не состоявшаяся дисциплина. Поэтому автор просит рассматривать свои рассуждения не как полноценный анализ текста, а, скорее, как неутомительное чтение для людей любознательных.

Несколько слов о методе. Мы исходим из того факта, что подсоветская литература сформировалась как литература подцензурная. При этом советская цензура была тотальной: советские литературные чиновники следили не только за содержанием, но даже за стилистикой текстов, бдительно пресекая любые отклонения от «соцреалистического» канона. Это заставляло подсоветских авторов уходить в маргинальные жанры (такие, как, например, шварцевские «сказки для взрослых»), прибегать к изощренной многослойной шифровке, символизму и аллегориям. В конце концов, абсолютно всю подсоветскую литературу следует понимать как аллегорическую, в том числе и ту ее часть, которую можно отнести по формальным признакам к тому или иному виду «реализма». Что же касается произведений, подобных «Дракону», то они представляют собой настоящий кладезь шифров, намеков, анаграмм, которые еще ждут своего исследователя.

Я, разумеется, нисколько ни претендую на «полное разоблачение» шварцевской магии - или хотя бы на более или менее полное обозрение тайн и загадок, которые таит в себе пьеса, и ограничусь несколькими прикосновениями к тексту. Надеюсь, это побудит более терпеливых, внимательных и эрудированных исследователей проявить интерес к этому произведению.

Эпизод первый:

число зверя

Христианские мотивы у Шварца бросаются в глаза. Начнем с имени Ланцелота. Несмотря на то, что у него много имен (называются такие, как Георгий и Персей - классические «змееборцы», и указывается, что «в каждой стране он именуется по-своему»), единственным именем героя в пьесе является все-таки «Ланцелот». Отметим, что Ланцелот Озерный (по ходу пьесы упоминаемый в качестве «дальнего родственника» главного героя^{13}) - это один из знаменитейших героев средневековых легенд о «Круглом столе короля Артура». Разумеется, Ланцелот Озерный - это «христианский воин», для которого любая битва - это прежде всего битва с дьяволом или его слугами. Соответственно, Дракон - это традиционный образ Князя Тьмы.

С христианской точки зрения, истинная битва с дьяволом происходит в душах людей, которые одновременно и являются предметом спора. Души жителей города полностью подчинены Дракону. Этот вопрос в явном виде обсуждается в середине пьесы:

Последние два слова являются прямой отсылкой к главному произведению Гоголя. Для русского читателя упоминания «мертвых душ» вполне достаточно, чтобы узнать в анонимном «городе» гоголевскую (она же советская) Россию.

Эта маркировка «совка» как «гоголевского мира» заставляет нас обратить самое пристальное внимание на хронологическую сторону изложения. А именно - на указанные в пьесе сроки воцарения Дракона.

Как утверждает кот, «Вот уж скоро четыреста лет, как над нашим городом поселился дракон». Если учесть, что пьеса написана в 1943 году и под «городом» имеется в виду Россия-СССР, то, значит, дракон появился несколько позже 1543 года. Ближайшая значимая историческая дата - 1547 год: пожары и народные волнения в Москве, а также воцарение (а уже не «великое княжение») Ивана IV, более известного как Иван Грозный.

Фигура Ивана Грозного как основателя и творца «российского деспотизма», разумеется, крайне мифологизирована. Тем не менее для интеллигентских кругов, сознающих свою преемственность дореволюционной интеллигенции (прежде всего - в ее перманентном противостоянии власти), эта мифология является родной. Соответственно, и шварцевское указание на дату воцарения Ивана IV является в некотором смысле более значимым и весомым, чем даже прямой намек на 1917-й (который, впрочем, в тех условиях был совершенно невозможен).

Итак, «Дракон» - это извечный российский деспотизм. В таком контексте приобретают смысл и две другие даты, указанные в пьесе.

Первая касается вопроса о «холерном озере». Шарлемань говорит:

Пользуясь тем же нехитрым приемом, мы получаем указание на 1861 год, то есть год подписания знаменитого «Манифеста 19 февраля о всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей», то есть, проще говоря, освобождения крестьян. Событие, конечно, радостное, но не имеющее отношение к холере.

Однако существует еще