Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Интересно, сына они назвали все-таки именем, отчасти напоминающим мое…

А он быстро откланялся, уже не изображая приветливость. Еще бы немного, и его кивок был бы просто невежливым.

– Как он похож на Глеба…

Свою боль я постарался представить комплиментом, но Ойли от души расхохоталась:

– С чефоо пы этто? Веэса тфоой сыын.

Только минут через пять, когда Ойли представила меня своей черной псине, слившейся с хромовым диваном, на котором она свернулась, я сумел выдавить из себя вопрос:

– Почему ты мне об этом не написала?

– Ты шше еффоо не коттеэл. Я и не коттеэла теппяа круссиить. Этто пыыл мой выыппор.

В ее невероятно светлых раскосых глазах – вот она, белоглазая чудь… – светилось торжество, зато пес, в своих черных бакенбардах похожий на спивающегося благородного лакея, был просто-таки раздавлен моей низостью.

– Муусти, постороофайся с коостем, – обратилась к нему Ойли, и он внезапно гавкнул так, что я подпрыгнул, а, закрыв пасть, пес испустил жуткое зловоние.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, но Ойли закричала: «Фу-у!» – и замахала руками у себя перед носом.

Впоследствии единственную обиду она мне не раз высказывала на то, что я не разговариваю с Мусти:

– Ты потуумай, как у тепяа мноокко праафф, а у нефоо никакиих праафф неэтт!

– Это у меня никаких прав нет, а он делает что хочет! Был ли случай, чтобы он сидел задумавшись, а я подкрался и ткнул его носом в бок, чтобы он подскочил? Или гавкнул у него над ухом, чтобы он схватился за сердце?

– Так он коочет с топпоой покофориить!

Зато на то, что я так ни разу и не заговорил с сыном, Ойли нисколько не обижалась: она видела, что я постоянно ищу встреч с ним, но он не обращает на меня ни малейшего внимания и даже на широкую улыбку больше не раскошеливается – кивнет: «Терве» и бежит дальше. Я изо всех сил старался ощутить по отношению к нему какие-то нежные чувства, но он столь явно в них не нуждался, что я понемногу оставил эти под конец уже чисто ханжеские попытки и старался вообще поменьше на него заглядываться, чтобы не надоесть. Впрочем, и возможности такие представлялись не часто. Даже и в столовой-равинтоле Веса присаживался к столику боком, как бы на бегу, хотя кормили там на ресторанном уровне. Он старался побыстрее чего-то нахвататься и тут же бежал раздетый по морозу в бетонный амбарчик без окон, без дверей – в микробиологическую лабораторию. Он получил в Турку докторскую степень по этим делам и исследовал влияние вирусов на сердечно-сосудистое проклятие человеческого рода. Вечно запертая стальная дверь лаборатории была обращена к бескрайнему озеру, по которому за горизонт уходили ощетинившиеся елями россыпи островов среди вначале матового, как жир на бульоне, а потом зеркального льда – природного катка для выздоравливающих. На коньки, впрочем, отваживались немногие, большинство предпочитало финские санки. Я же на расчищенном льду чувствовал себя неуютно, уж очень он был прозрачный, рыбы под ним сновали – стоит, казалось, руку протянуть…

Наш нордический терем тоже стоял на острове, в незапамятные времена почему-то пощаженном исполинским ледником, оставившим еще и извилистую дамбу, соединявшую наш саари с материком. Над нашим островом ледник тоже потрудился, нарезав множество извилистых заливчиков-лахти, а на серединном, заросшем непроходимым сосняком и ельником взгорье ухитрился вырыть похожее на воронку атомной бомбы озерцо-ярви, к которому было невозможно спуститься из-за поваленных деревьев, давно обратившихся в скелеты.

По горам, по долам этого взгорья были протоптаны ежедневно расчищаемые дорожки, по которым прогуливались выздоравливающие, и я ни разу не видел там ни единого окурка или бумажки, хотя народ у Глеба лечился довольно простецкий. Но в столовой, в лифте они непременно пропускали тебя вперед. Не прошли школы советской конкуренции, перенесшей состязательность с производства в потребление: все надо было у кого-то выхватить из-под носа.

Мимо нашего санатория проходила тоже всегда расчищенная асфальтовая дорога, по которой два раза в день проносился автобус неизвестно откуда и куда, и я в Ойлиных пьексах – сапогах с загнутыми носами – время от времени совершал довольно далекие вылазки. Мне было не скучно, потому что мне было некуда больше спешить. Образ принцессы сопровождал меня в отдалении, но слезы замерзали у меня в груди – за время прогулки намерзала целая маленькая Антарктида. Однажды я набрел на пару как бы сестрорецких дореволюционных дач, населенных исключительно чернокожими, в другой раз набрел на кукольный дачный поселок, почти пустой по случаю зимнего сезона и все-таки безупречно кем-то расчищенный. Но когда я попытался срезать путь по прямой – пьексы не боялись сугробов, – тут же начались буреломы и гранитные обрывы, на которых ничего не стоило сломать себе шею.

– Такооф и финский туух! – торжественно произнесла Ойли, когда я рассказал ей об этом.

На поверхности порядочность и ясность, а внутри дремлющие грозы, в любой момент готовые проснуться. Финский дух Ойли был сама кротость и доброта, когда она учила ходить подвешенных за подмышки паралитиков, когда переставляла их затянутые в механизированные латы ноги, когда кормила их с ложечки и утирала белоснежной салфеткой их испачканные подбородки, – кто бы мог подумать, что она способна в постели бесноваться так, что Мусти начинал жалобно завывать и тыкаться холодным носом в мою голую пятку. У меня он сразу перебивал всю охоту, а Ойли ухитрялась проборматывать ему какие-то утешительные финские слова, не теряя темпа.

Вместе с разрядкой во мне снова оттаивали слезы, приходилось спешно эвакуироваться в ванную и пускать воду на полную мощность. Зато с Ойли я понемногу почувствовал, что имею право раздеваться при свете: Ойли была убеждена, что каждый возраст имеет свою красоту, и до такой степени не стыдилась своих обвисших форм, что и я понемногу перестал отводить от них глаза.

– В кааштоом фоосрасте еэсть сфояа крассотаа, уроотлифа тоолко полеэснь, – повторяла Ойли. – Но еэсли польноой не стааёотса, он тоошше станоовитса краасиффый. Туух фсио моошшет стеэлать краасиффым!

Она была так в этом убеждена, что и я потихоньку начинал ей верить.

Да и то, когда я поневоле сравнивал нас с обвисшими паралитиками, у которых из перекошенных ртов стекала слюна, я реально убеждался, что мы вполне еще ничего.

Заснувшие бури пробуждались в Ойли и тогда, когда она принималась меня массажировать, – она закончила специальные курсы. Да-а, есть женщины в финских селеньях! Ойли с такой силой мяла меня и ломала, что иной раз я с трудом удерживался, чтобы не застонать. Я даже деликатно интересовался у Глеба, не повредят ли эти пытки моему