Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов
Я не испытывал ничего, кроме нежности, и к бесконечным лесам, от которых не мог оторвать глаз из своего вагона первого класса с дармовым кофе со сливками, – темные ели простирали во все стороны тяжелые снежные лапы, и мне тоже хотелось заключить их в объятия. Но мне уже не удавалось скрыть от себя, что больше всего мне хочется обнять мою незабвенную Ойли, укрытую где-то в этой непроглядной тайге.
Только когда сквозь белоснежно-малахитовое узорочье леса поезд прорывался к черным зеркалам озер, я забывал о нежности – слишком захватывало дух от внезапного простора.
Всю, как теперь выражаются, логистику Глеб расписал до минут. На маленькой станции уже под фонарями я перешел в самоходный вагон, похожий на трамвай. И мчался этот вагон среди полной темноты, подсвечивая снега лишь собственными окнами, и, если бы не электронное табло, я бы не догадался, где нужно выходить. В чистеньком вагоне я был один.
Один я оказался и на низенькой коротенькой платформе, с которой был все-таки счищен снег, хотя одноэтажное деревянное здание станции, обшитое горизонтальной желтой вагонкой, было заперто и в окнах не светилось ни огонька, если не считать отражения фонарей, почти так же раскаленных, как луна. В их свете раскидистые ветви сосен снизу сияли, словно золото, обведенное по контуру серебряной снежной каймой, а нагие березки в инее казались изваянными из алебастра.
Мороз покусывал очень серьезно, и я через какую-нибудь пару минут начал беспокоиться, понимая, что долго мне не выдержать. Я бы попрыгал и помахал руками, но мне это тоже было запрещено. Я принялся быстро ходить взад-вперед, прислушиваясь, не вернулось ли жжение в груди. Жжение не возвращалось, но между лопатками я ощущал нарастающую ломоту от холода. И окружающая красота начала стремительно становиться пугающей, превращаясь в декорацию моей последней драмы – смерти от замерзания.
Наконец послышался звук приближающегося автомобиля, и перед платформочкой лихо развернулся, взметая снег, большой белый седан, если я правильно понимаю, что такое седан. Из него выскочили две богатырские фигуры, одна побольше, другая поменьше, и бросились ко мне. Глеб и жену выбрал себе под пару. Оба были без шапок, но его подруга была все-таки прикрыта короткой соломенной стрижкой, а Глеб вообще сверкал обритым черепом а ля Бенито Муссолини. «Прости, старик, лось дорогу перебегал, пришлось неудачно свернуть», – гудел Глеб своим профундо, сжимая меня в объятиях, а его жена молча тискала меня сзади, мало уступая ему в силе. Когда они наконец меня выпустили, я обернулся к ней, чтобы представиться, и…
О витязь, то была Наина! ЭТО БЫЛА ОЙЛИ! Молодец Глеб, не упустил…
Она и меня не забыла – выпускала на пару секунд, откидывалась, чтобы полюбоваться, и снова начинала тискать.
Но от этого мне было только больнее.
Они усадили меня на переднее сиденье и наперебой расписывали, какую сладкую жизнь они мне устроят, восстановят по высшей категории, и мне было совестно за свой мертвый голос, но оживить его не удавалось никакими силами.
Мы мчались, похоже, по какой-то извивающейся дамбе, то взмывающей, то ныряющей, то расширяющейся, то снова съеживающейся, открывая то справа, то слева подернутые первым ледком матовые зеркала озер, а сверху над нами смыкались и метались под лучами фар своды отягощенных снегом сосновых лап, и казалось, что мы мчимся по какому-то сказочному туннелю, – мир был издевательски прекрасен, только мне в нем не было места.
Наконец в сиянии ртутных фонарей перед нами предстал волшебный трехэтажный замок весь в башенках, балкончиках и зубчиках – здесь и восстанавливались счастливцы, которым удалось выжить после инфарктов, инсультов и даже психотравм.
Полуночный вестибюль по случаю позднего времени был темноват, но кофейный уголок среди полумрака сиял еще более гостеприимно. Откуда ни возьмись скатерть-самобранка развернула передо мной горячие, прямо из микроволновки лакомства из запеченного и малосольного лосося («Копченого тебе пока нельзя», – извинился Глеб), соки-самоцветы, травяной чай в прозрачном цилиндре под поршнем (кофе мне тоже пока не стоит). Мне кусок не лез в горло, но я давился и глотал, давился и глотал, чтобы не выказать себя неблагодарным.
На десерт был предложен круглый шоколадный колпачок с шипящей начинкой – суукко, кажется, что значит поцелуй. Еще недавно он назывался поцелуем негра, но теперь это слово считается обидным, хотя лично я был воспитан в большой симпатии к неграм и даже, встречая их на улице, всегда проходил мимо с особенно приветливым выражением лица.
Наконец я почувствовал, что заработал право остаться одному – прекратить измучившее меня усилие изображать радость, когда на душу пал беспросветный мрак. Теперь и Ойли была потеряна…
– Друзья, извините. Но я бы уже где-нибудь прилег.
– Я еффоо заперуу к сеппеэ! – тут же решительно подхватила Ойли, и в моей душе толкнулась робкая надежда: так они что, живут порознь?..
Чуть мы удалились от фонарей, как начались темные аллеи. Снежные гроздья на лапах елей слабо светились, но не могли затмить колючих морозных звезд – я и не знал, что их так много и что они могут так пылать (потом я каждый вечер выходил на них пялиться). Мощная темная Ойли шагала впереди, бренча друг о дружку деревянными палочками, звонкими, как ксилофоны.
– Что ты делаешь, зачем ты бренчишь?
– На фсяаккий слуутчай. Метфеэтей отконяаю.
Меня это немножко порадовало: вот где настоящий медвежий угол!
Мы подошли к довольно длинному зданию барачного типа, но внутри нас встретила просторная гостиная с некоторыми даже элементами роскоши типа витых ножек у длинного полированного стола и синих ромбических инкрустаций на мраморном камине. Даже неловко было среди такой обстановки оставаться в носках, к счастью, совершенно целых. В камине театрально пылали дрова, а у камина в низком кресле в глубокой задумчивости сидел плечистый скуластый блондин, ужасно похожий на Глеба (они с Ойли в разводе, что ли?..). А когда он с широкой, слишком широкой, показалось мне, улыбкой поднялся нам навстречу в своем сером рыбацком свитере грубой вязки, я, мысленно засуетившись, чудом припомнил финское приветствие:
– Терве!
И он, радостно вскинув руки, загудел скороговоркой:
– Терве, терве, терве, терве!
Но взгляд его показался мне приценивающимся.
Правда, его слегка раскосые глаза тут же забегали, и он радостно вспомнил:
– Траастфуйте!
– Веэса