Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов
– Ты же говорил, что не хочешь жить?
Нет, на этой ничейной полосе между жизнью и смертью я был согласен немножко и еще побездельничать, мне было некуда больше спешить – покойники могли перебиться и без меня. Зато Глеб целыми днями пребывал в бегах, его басище можно было услышать всюду, но громче всего его эхо доносилось из зоны безмолвных: этим командным рыком он возвращал им дар речи. Хотя когда у кого-то из выздоравливающих паралитиков случались заминки с шаганием, Глеб и его запускал снова фельдфебельским рявканьем: «Левой, левой!» – «Васен, васен!» От чего я тоже дергался – не меня ли он зовет?
Глеб открыл мне удивительные вещи: иногда человек не может ходить, но может перешагнуть через красный шнурок, потому что машинальной ходьбой и одноразовым перешагиванием командовали разные зоны мозга. И Глеб учил таких ходить сознательно, шаг за шагом. Бывало и такое, что пациент не мог произнести звук «у» из-за того, что ему не удавалось свернуть губы трубочкой, зато он мог это делать, когда хотел задуть спичку. Значит, надо было его приучить перед звуком «у» мысленно задувать спичку, – в таких выдумках Глеб был неиссякаем.
А после рабочего дня он, словно Иосиф Виссарионович, засиживался за полночь в своем кабинете на башне, его окна всегда светились, когда бы я ни выбирался полюбоваться звездами. Но ровно в восемь утра он все равно был на посту до блеска выбритый и сверху и снизу, хотя уже чуть-чуть по-алкогольному подзаплывший. В служебной квартире ему, видимо, было слишком тоскливо, да он ее и подзасрал, как он выражался. И наши вечерние разговоры всегда приходилось прерывать мне, ссылаясь на усталость или на Ойли, которая иногда не стеснялась прямо уволакивать меня томоой, как она выражалась, и меня ненадолго согревала надежда, что у меня наконец-то появился дом. Только возвращаясь туда, я снова осознавал, что это неправда. И мне снова хотелось в башню, с одного балкона которой открывалось бескрайнее озеро в колючих островах, а с другого – безбрежный и тоже колючий лесной океан.
Жаль только, что, напиваясь, Глеб начинал мне надоедать своими исповедями, из которых я постепенно перестал узнавать хоть что-то новое. Пил он исключительно патриотическую водку «Русский стандарт», хорошо, хоть курить бросил, а закусывал патриотическими солеными огурцами и пельменями. Санкции ему были не писаны. Мне же он заказывал из местной равинтолы что-нибудь сугубо финское типа супа из красной рыбы со сливками или рыбного пирога калакукко, но не мог при этом удержаться, чтобы не посетовать, до чего он вначале обожал калакукко, а теперь понял, что наш рыбник намного лучше, не такой соленый и плавники туда не кладут. Я не замечал ни солености, ни плавников, но правоты мне не хватало – начинал прислушиваться и терял аппетит.
Больше всего Глеб удружил мне с блюдом, именуемым мямми – что-то вроде сладкой каши из ржаной муки, залитой невероятно свежими финскими сливками, ужасно вкусно. Так Глеб рассказал, что после войны английский посол увидел, как финны едят мямми, и дал телеграмму в Лондон, что финнам нужно срочно оказать продовольственную помощь, а то они уже дошли до того, что едят говно. После этого и мямми для меня потеряло свою прелесть. Такой уж я внушаемый.
А Глеб, наоборот, был такой внушительный, особенно из-за разросшегося пуза, что каждый вечер ухитрялся распропагандировать меня до противоположных мнений.
Начинал он всегда с того, что финны – лучшие люди на земле, самые честные, самые добросовестные. Возьми хоть врача, хоть сапожника – никто не схалтурит! И гуманней их тоже нет – как они обращаются с инвалидами! Когда Глеб был нищим эмигрантом, ему все помогали, приглашали на обед, попросишь совета – хоть два часа потратят. А главное, никакого реваншизма! Никогда никто не вспоминает, какие войны проиграли, какие земли потеряли… Не то что мы. Умные взрослые люди! Понимают: раны надо залечивать, а не расчесывать!
К концу бутылки, к которой, вопреки его не слишком настойчивым запретам, и мне приходилось прикладываться, чтобы хоть немного сократить двадцатое издание его исповеди, Глеб чуть ли не со слезами переходил на шепот, до чего ему хотелось доказать финнам свою благодарность: он и с женой разговаривал только по-фински, и сыновей не хотел учить русскому – пусть будут финнами. Но вот начались эти украинские дела, и его коллега, которого он считал своим лучшим другом, вдруг наехал на него с вопросами. Типа, если русские к нам ворвутся, ты на чьей будешь стороне? А твои сыновья?
– Я ему чуть не заехал по зубам – сыновей-то ты чего сюда приплел? – Глеб, еще больше багровея, переходил на сип, чтоб не перейти на крик, который бы поднял на ноги все его заведение. – Я спрашиваю, с чего ты взял, что мы собираемся к вам врываться?! Он говорит: в газете прочитал. Меня больше всего выбешивает, что они верят газетам! Их мало дурачили, вот у них и не выработался иммунитет. Но газеты ладно, они для того и придуманы, чтоб врать, но моя собственная жена вдруг начала вспоминать двоюродного дядю, которого убили под Петрозаводском. Я тогда тоже начинаю задавать вопросы, типа чего он туда полез? А она начинает перечислять, сколько всего мы у них отняли чуть ли не с новгородских времен. Получается, все белые и пушистые, а мы постоянно на кого-то нападаем. Вот тебе и взрослые люди! Ну и я показал себя не сильно взрослым, тоже начал собирать компромат, кто когда на нас нападал. И потихоньку-полегоньку смотрю – мать честная! В кого я превратился? С утра до вечера расчесываю какие-то обиды… Я наконец-то начал понимать евреев. Раньше меня раздражало, что евреи все время свои погромы вспоминают, а тут я сам заделался Еврей Евреичем. Хорошо еще, что вовремя осознал! А то бы не знаю, до чего докатился. Меня ведь и сыновья стали злить. Они вообще не врубаются, из-за чего здесь кипятиться. Тебе-то, спрашивают, какая разница, кто нападает, а кто защищается? Тебя же не трогают!
Тогда-то Глеб и основал свою восстановительную клинику: дальше от родни – родней будешь. Когда каждый день видишь полуживых, начинает доходить, что все люди братья. По мукам. Кроме павианов, конечно. Но павианов среди финнов почти нет, у них больше всего бобров.
С бобров начинался откат: финны – лучшие люди на земле, только слишком честные и доверчивые, таких легче обмануть. Но если случится атомная война, он бы начал возрождать человечество из финнов. Тогда, может, и история пошла бы не так по-мудацки.
– А вообще,