Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

— Ну? — спросила. — Уже вижу, что получилось.

Покивала полезным вещицам, подняла брови, приветствуя мешок с золотом. Проверила номисмы: настоящие. Зато, увидев оплечье, сползла по стеночке.

— В арендованное хранилище, в сундук, на самое донышко! — выдохнула, поспешно заворачивая поблескивающую красоту обратно в тряпицу. — Отцу ни слова! Просто ты сняла хранилище для вещей и денег. Сейчас всё оформлю…

«Сейчас» не получилось. Пришлось ждать, пока Эйлет снова начнут слушаться её же пальцы, а по спине перестанет стекать холодный пот.

* * *

Эйлет стучала зубами по краю чаши с вином.

— Ну у вас и сюрпризы! А это… — она поднесла руки к голове, точно хотела обхватить её, но остановила ладони в вершке от головы, — у вас тоже где-то есть?

Немайн… да какая Немайн? Августина Ираклия продолжала тоненько хихикать, точно и сама только-только поняла, что приволокла на почту.

— Это… нет, это невестка моя под подушкой хранит и племянничку выдаёт по торжественным дням.

Поминая родственников, императрица как никогда походила на чудище из-под холмов: глаза-щёлки, лицо заострено, зубы оскалены. Вот, сообразила, чем смотрится, провела ладонью по лицу — перед Эйлет снова божественная сида, невозмутимая и величественная. Только уши прижаты.

— Отцу не говорите, — повторила Эйлет.

— Что не говорить-то?

Анна чуть ли не впервые с детских лет выяснила, что чего-то недопонимает: рядом говорили на совершенно понятном языке — непонятно о чём. Ладно это были бы тонкости шлифовки самоцветов, литья стали или охоты на вепря, пусть бы. Здесь был не профессиональный секрет, здесь было то, в чём хорошей, тем более, лучшей колдунье следовало разбираться: вопрос власти и потустороннего, которому власть неизменно противостоит, и с которым так же неизменно сливается.

Августина между тем принялась делить деньги. Не отсчитывать каждую монетку, а нагребать пригоршни на весы. Уравновесив, ссыпала чью-то долю в очередной почтовый мешок. Золото глухо, недовольно звякало. Никакого «мелодичного золотого звона», только бряканье увесистого ценного груза.

— Двадцать литр Защитнику. На хранение, но в ближайший год он может пользоваться им, как пожелает. Потом заберу или продлим.

— Двадцать литр Данхэму ап Моркену. Это вклад в дело. С таким обеспечением ярмарочные деньги будут не просто ходить — их откладывать начнут и хранить весь год!

— Двадцать литр досточтимому Данхэму же: в обмен на переводные письма. Пергамент возить с собой легче и безопасней, чем золото.

— Двадцать литр в почтовое хранилище. Отсюда возьмёте честную плату за покои Феодосия: оставьте их за мной, пока я буду путешествовать.

Тут Эйлет поправила.

— Лазать в хранилище лишний раз… не надо. Там — это!

Немайн кивнула, и нагребла в чашку весов ещё пригоршню молодых безбородых императоров.

— Тогда вот — отдельно. В обеспечение моего жилья.

Эйлет кивнула и принялась разогревать воск: запечатывать горловины мешков. Уже когда тот зашумел, расплавившись, взялась за баночки с краской — какую следует добавить? Надо бы красную, военную, но Августина-то в отпуске! Пурпурную нельзя, тайна. Белую? Осенённая, остановилась.

— А давайте свинец попробуем!

Августина достала щипцы для печатей. Потом долго разматывала завязки на вороте. Наконец, вытянула из-за пазухи заветный рубин. В свете масляных ламп тонкая резьба императорской печати пускала особенно тёплые блики. Перстень встал в одну из чашек щипцов точно и прочно: под него и делали, без всяких «будто».

— Один мешок, — сказала. — Который Защитнику. Он поймёт и даже оценит. Но сначала — воск для всех остальных.

Она не прибавила, что, случись что с самой Августиной, маленькая свинцовая печать, даже не скрепляющая ничего, послужит укреплению власти диведских правителей. Печать, конечно, не золотая, а свинцовая — но грамота могла истлеть, а в беспокойные времена назначение на не слишком высокую должность вполне могли скрепить и свинцом…

Остальным — воск, и привычный уже оттиск печати центуриона баллистариев.

Свинцовые плашки возмутительно напоминали местную монету, были неприятно холодными и словно бы вымазанными в жире. Казалось, свинец старается весь налипнуть на пальцы, но дочь начальника дорог ловко ухватила пару плашек пинцетом и сунула в огонь.

— Она и есть, — сообщила Эйлет. — Тот же денарий, только без чеканки. Серебро там есть, да, но его на фолл. Как раз достаточно, чтобы служащие не переводили печати зазря, а граждане аккуратно собирали использованные. Сдал пяток — можешь у лоточника запечённую скумбрию купить. Или «холмового кролика».

Она улыбнулась.

— Недели не прошло, как ты пришла, а «холмовой кухней» на улицах торгуют. Что-то дальше будет, а?

Щипцы легли поверх плашек, обжали пропущенные через печать шнуры. Эйлет рассмотрела получившуюся печать. Булла была ещё тёплой, и может, оттого не такой противной как заготовка. Знакомый лик Богородицы и титул Августины на лицевой стороне. На обратной — фигурки разного роста. Император Ираклия и его соправители. Маленькие, схематичные, не слишком отличающиеся друг от друга. Не люди, государственные символы и функции. Выделялся разве сам Ираклий, достаточно большой, чтобы рассмотреть усы и бороду. Остальные были просто выстроены по размеру — не реальному росту, а по власти и влиянию. Старший сын от первой жены почти по плечо старшему правителю, старший от второй — на голову ниже.

— А мамы нет совсем, — пожаловалась Августина. — А когда-то даже на монетах печатали.

— А ты где? — спросила Эйлет.

Августина показала.

Маленькая, схематичная фигурка у правого краешка изображения.

Вторая такая же слева — её сестра. Левая сторона менее почётна, а та моложе.

Рассматривая маленький свинцовый кружок буллы, она вспомнила старые оттиски из коллекции Эрмитажа. Вот Юстиниан с Феодорой, например, разделили образы власти: ему — крылатую Викторию, ей — благословляющего Христа. Ираклий, её отец пытался навязать семье один символ на всех и фальшивое единство — возможно, в этом была его ошибка. Семья и получилась похожей на зажатые в тесный кружок оттиски: пихались, вышвыривая друг друга с печати и сживая с белого света…

* * *

Клотен Гулидиен, посмотрел на буллу, стискивающую горловину мешка с золотом. Вздохнул.

— Хотел отдать казначею. Но с такой печатью…

Без особого напряжения поднял массивную столешницу, закинул мешок в стол. Злато глухо стукнуло об обитые войлоком дубовые стенки. Похлопал по маленькому, но тяжёлому мешку ладонью, пальцы на миг задержались на булле. Стало ясно: присмотрит лично. И то, что главный дар — не беспроцентные деньги на год, а оттиск на свинце — тоже.

Немайн бы задержалась и поболтала с Екатериной, но времени до обедни оставалось всего ничего, а аргентария она должна была всё-таки посетить