Чужое лицо - Владимир Георгиевич Босин

В магазине отпускали товар под запись, а расплачивались друг с другом или услугами, или самогоном. Это у меня водилась денежка, потому как я инвалид и исправно получал на почте пенсию.

Этого дядечку я несколько раз встречал на улицах села, мы даже здоровались с ним, приподымая головные уборы. Мужчине явно за шестьдесят, круглолицый с выцветшими когда-то голубыми глазами. Седоволосый и морщинистый, но я даже видел, как он делал пробежку. Молодец. А ещё как-то я гулял вдоль нашей речки и увидел прикольную картинку. Сидит на берегу выводок школьников старших классов с альбомами в руках, чуть поодаль этот самый мужчина. Подошёл ближе, оказывается это члены художественного кружка и рисуют они пейзаж — нашу реку и лес по ту сторону.

Так я познакомился с Алексеем Дмитриевичем, ветераном войны и учителем рисования в местной школе. Он получил специальное образование, окончил Ярославское художественное училище и в своё время работал художником в районном доме культуры, оформителем выставок и также делал наглядные пособия для учебных заведений.

И как-то незаметно мы с ним сошлись. Мужчина вдовец, детей нет, не любитель выпить как и я. Как такой человек коротает вечера? Ну, однозначно не как остальные соседи за столом с выпивкой. От силы у нас при встречах на столе стояла початая бутылка болгарского красного вина, так, пригубить для поддержки разговора. Больше мы увлекались хорошим цейлонским чаем и всякими травяными сборами. Говорили обо всём — он рассказывал, как воевал в партизанском отряде. Как тяжело жилось в послевоенные годы, услышал я много интересного о жизненном пути советского человека творческой специальности.

— Ну а что, Сергей, как моя Анушка умерла, так я и решил переехать в деревню. Тут у меня племяш живёт, возит директора совхоза на машине. Он же и помог мне устроиться в школу учителем. А там уже я нашёл способных ребят и девчонок, ну ты их видел. Третий год у меня занимаются. Одна девчонка даже поступила по окончании десятилетки в Абрамцевское художественно-промышленное училище. А ещё один мой парень поступает в Загорск, — и учитель гордо посмотрел на меня.

— Алексей Дмитриевич, а сложно научиться рисовать? Я вот всегда хотел, но всё что-то мешало.

Пожилой человек отхлебнул горячий чай и протёр запотевшие очки:

— Смотря чему учиться. Если за месяц портреты писать, как Репин — трудно. Если научится грамотно рисовать — то вполне можно.

— То есть талант не обязателен?

— Талант полезен, — усмехнулся тот. — Только люди почему-то думают, что художник рождается с кистью в руке. Ерунда всё это. Художник сначала учится видеть.

— Это как?

— Видеть. Вот большинство смотрят на дом и говорят: «Дом». А художник замечает пропорции, перспективу, как свет на стену лёг, где тень холодная, где тёплая. Это навык, ему и учатся.

Мы замолчали, потом учитель продолжил. — Вон мои ребятишки тоже когда пришли, куб от шара не могли отличить.

— И сколько нужно учиться, чтобы стать художником?

— Всю жизнь наверное. Но основы можно освоить за год-два, если не лениться.

— А с чего начинают?

— Ну, точно не с красок. Это самая распространённая ошибка. Сначала карандаш. Линия, штрих, геометрические фигуры, потом перспектива. Дальше натюрморт, гипсовые головы и только потом человек.

— А пейзажи?

— Пейзаж тоже не просты. Там есть свои хитрости. Воздух, расстояние, свет. Без рисунка никуда.

— А портреты?

— Портрет — вообще отдельная наука. Там мало нос и глаза на место поставить. Нужно характер человека поймать.

Старик опять надел очки и задумчиво посмотрел на меня:

— Сколько тебе лет?

— Пятьдесят четыре.

— Поздновато для художественного училища, — усмехнулся он.

— Да я и не собирался туда. Просто для себя хочу научиться.

— Ну, руку разработать можно в любом возрасте. Вопрос только один — хватит ли терпения.

— Хватит, — уж этого добра у меня всегда было навалом. Да и болезнь научила терпению.

— Вот и проверим. Приходи в субботу. Принесёшь альбом и карандаши. Посмотрим, что у тебя получается. А там уже решим, если ли смысл тебя мучить.

Так я абсолютно неожиданно для себя начал учиться рисовать. Садился среди школьников и что-то пытался изображать. Учитель приглядывал за мной и давал профессиональные советы. Первое время ребята стеснялись меня и перешёптывались, потом ничего, привыкли. А в субботу или воскресенье мы вдвоём уходили подальше за окраину села. Или же наоборот размещались у полуразрушенного старого коровника и рисовали.

На одном из индивидуальных занятий учитель поставил на стол деревянный куб и старый эмалированный чайник.

— Рисуй.

— Просто рисовать?

— А ты думал, что я тебе сразу Васнецова доверю?

Через полчаса он вернулся ко мне. Лично мне собственный рисунок не особо понравился, линии неуверенные и местами кривоватые, но предметы выглядели объёмными.

Алексей Дмитриевич вгляделся, — раньше рисовал?

— Ну так, баловался.

— С перспективой у тебя неплохо. Очень даже.

Ну не говорить же старику, что я профессиональный визуальный реконструктор. Пусть рисовать не умею, но постоянно приходилось анализировать изображения. Одежду, лица, архитектуру, композиции и освещение. Мой мозг привычно отмечает детали, которые не ведомы обычному человеку. А тут ещё после лечения могу похвастаться отличным зрением и крепкой рукой.

Через дней десять учитель объяснил мне правило сходящихся линий.

— То есть все линии уходят в одну точку на горизонте?

— Именно.

— Тогда дома надо рисовать так, — и я быстро схематично набросал нашу улочку.

Пожилой человек недоверчиво улыбнулся, — ишь ты, да я своим школятам неделями не мог объяснить этот принцип, а ты сходу схватил.

Лучше всего мне давалась архитектура — я изображал дома, улицы, мосты, заборы и технику. Это мне как-раз давалось легче всего, потому что там работает логика и конструкция. А когда старик принёс фотографию старой московской улочки, которой уже не существует, я оторвался:

— На, попробуй нарисовать.

Через час проверив работу, удивлённо присвистнул.

— Окна кривые, штриховка слабая, но пропорции почти поймал. Молодец.

А один раз члены художественного кружка рисовали позирующего человека в фуфайке, мне задание удалось на троечку. Сложно переходить на этот вид.

Но когда Алексей Дмитриевич принёс альбом с репродукциями старинных портретов, я оживился.

— Это конец восемнадцатого века.

— Да, откуда знаешь?

— По крою сюртука.

Тот удивлённо поднял