Джон Кристофер - Смерть травы. Долгая зима. У края бездны

— Можете взять мое.

— С одним–то патроном? Лучше побережем его. На случай бунта…

Хранилища, упомянутого Миллером, поисковый отряд так и не обнаружил. На местности не осталось никаких ориентиров — одни развалины. Время от времени люди аукали, как делали прежде, однако их все больше охватывало чувство безнадежности, и крики превратились в глас вопиющего в пустыне.

Они уже собирались сворачивать к Сент–Эндрю, когда Де–Порто приложил палец к губам.

— Что это? Мне послышался какой–то звук.

Они прислушались — и согласились. Голос был слабым и приглушенным, но это, несомненно, был человеческий голос.

— Кто здесь? — раскатисто гаркнул Миллер.

Ему немедленно ответил девичий голосок. Повинуясь сигналу Миллера, отряд растянулся в цепочку и двинулся в направлении, откуда донесся голос. Метью шел справа. Он ступал осторожно, ощупывая поверхность перед собой. Очутившемуся в западне человеку будет не слишком приятно, если на него в довершение всех бед еще и наступят.

Миллер указал на место, откуда начинать копать, и работа закипела. Она оказалась изматывающей: осколки покрывали все вокруг плотным, слежавшимся слоем. Метью недоумевал, как кто–то мог остаться здесь в живых. Наконец они наткнулись на сделанный на века подвал, навесом которому служил очень прочный деревянный пол, умудрившийся выдержать все толчки. Брусья кое–где прогнулись, но не обвалились. Ведущие вниз ступеньки были завалены хламом, который пришлось растаскивать, что тоже отняло немало времени. Солнце уже клонилось к закату, когда спасители достигли цели. Честь нанести последний штрих принадлежала Миллеру: он пробил решающую брешь. Только сейчас, услышав слова благодарности, перемежаемые плачем, Метью понял, почему доносившийся снизу голос все это время казался ему каким–то необычным: это был не один голос. В подвале сидели две девушки.

С помощью Миллера они выбрались на свет, щурясь и загораживая глаза от заходящего солнца. Они были грязными, взъерошенными и донельзя изможденными, зато целыми и невредимыми. Миллер дал первой девушке глотнуть воды из пластмассовой фляжки, висевшей на поясе у Гарри, и несчастная прильнула к ней так жадно, что ему пришлось отобрать фляжку, чтобы она не осушила ее одним глотком. Не в силах отдышаться, девушка наблюдала, как подруга довершает начатое ею.

Первую звали Ирен, вторую Хильдой. Их жилище имело странную и не слишком благоприятную для здоровья конструкцию — с подвальным нижним этажом, зато именно это их спасло. В ночь землетрясения они спали в подвале.

Хильда сжимала в руках разбитые очки и проливала безутешные слезы. Обеим было лет по двадцать пять. Метью отметил про себя, что Ирен довольно–таки хорошенькая, ей только надо помыться и почистить перышки.

Он снова подумал о Джейн — пусть бы она была заляпана грязью, лишь бы ее вызволили из западни, как этих двоих!.. Горло сдавило. Метью готов был возненавидеть девушек за то, что они выжили.

В лагере царил хаос. Недавний мощный толчок вновь поверг мамашу Латрон в состояние безутешного горя, проявляющегося в судорожных рыданиях. Она не сводила глаз с небес, где, судя по ее монотонным причитаниям, маршировали ангелы с огненными копьями и щитами, сверкающими ярче любых алмазов. Энди жаловался, что его бросило на землю, в результате чего лубок на ноге разошелся, и он снова испытывает сильную боль. Билли поддерживал огонь, но об ужине не было и речи.

— Почему ничего не готово? — набросился Миллер на бедного Эштона.

— Я строил загон для кур. Вы ведь велели мне заняться загоном!

Миллер сердито оглядел шаткое сооружение из палок и сетки и пнул ногой первый попавшийся шест. Шест рухнул.

— Здорово же ты потрудился! Ладно, а где Ширли?

— В палатке.

Миллер громовым голосом позвал ее, и девушка явилась на зов. Она размазывала по щекам слезы и выглядела еще большей дурнушкой, чем прежде.

— Как насчет ужина? — осведомился Миллер.

Ширли указала пальцем на мамашу Латрон:

— Она только охала и не хотела помогать. А я перепугалась из–за землетрясения.

Миллер отвесил ей оплеуху тыльной стороной ладони. Девушка расплакалась еще сильнее. Удар был несильным, но расчетливым, призванным произвести впечатление на вновь прибывших, которые молча наблюдали за этой сценой.

— Принимайся за дело! — отрезал Миллер. — А ты ей поможешь, никчемный болван. — Эти слова предназначались Эштону. — Мы сами доделаем куриный загон — тебе ничего нельзя поручить.

Пока мужчины возились с загоном, а Ширли с Эштоном готовили ужин, Ирен и Хильда подошли в сопровождении Менди к канаве. Обратно они вернулись прибранными и отмытыми. Ирен оказалась весьма миловидной — с густыми темными волосами, в расчесанном виде и без пыли почти роскошными, большими карими глазами и правильными чертами лица. В прежней жизни на нее наверняка оглядывались мужчины, да и здесь она произвела на мужской пол, даже на Гарри и старика Эштона, подобающее впечатление. Хильде было до нее далеко — дело портили торчащие зубы и подслеповатый вид, как у всякой близорукой особы, лишившейся очков, — однако и она была крепкой и довольно–таки приятной девушкой. Ширли не выдерживала сравнения ни с одной, ни с другой: она тут же превратилась в обыкновенную невзрачную потаскушку; судя по ее удрученному виду и скулежу, она не питала на сей счет никаких иллюзий.

Де–Порто из сил выбивался, стараясь услужить девушкам за ужином. Миллер же, сперва проявив подобающую случаю учтивость, напустил на себя отрешенный вид. Казалось, он раздумывает над какой–то нелегкой задачей. Метью догадывался, что это была за задача; было любопытно понаблюдать, как он ее решит, — вернее, как он предложит найденное им решение остальным.

Под конец ужина Миллер неожиданно поднялся и отрывисто бросил, обращаясь к Ирен:

— Мне надо с вами поговорить.

Она посмотрела на него снизу вверх и кивнула.

— Давайте пройдемся, — предложил Миллер.

Она по–прежнему молча разглядывала его, не намереваясь вставать. Миллер нетерпеливо и одновременно ожесточенно ткнул пальцем в Метью и процедил сквозь зубы:

— Пойдемте с нами, Метти.

Предназначенная ему роль дуэньи развеселила Метью, однако девушка удовлетворилась диспозицией. Они побрели к скалам, в направлении Джербурга. Вечер был ясный, в прозрачном воздухе сновали мошки, оставшиеся равнодушными к всемирной катастрофе. Миллер пока помалкивал, однако молчание было хмурым, и это настроение передалось девушке — чтобы прогнать его, она быстро и нервно затараторила, рассказывая о землетрясении и о том, как они угодили в ловушку. Ни один из оставшихся в живых не удержался от пересказа собственных ощущений.