Служба продолжается - Вильгельм

— Откуда вы, милостивый государь?

— Если скажу, вы всё равно не поверите.

— Моё дело не верить. Моё дело — чтобы вы не умерли до того, как поверят другие.

Он промыл рану жидкостью с резким травяным запахом, наложил чистую льняную повязку поверх современной и заставил Андрея выпить несколько глотков горячей воды из фляги. В воде чувствовалась мята и металл.

— В лазарет, сухое платье, согревать медленно, — распорядился Кудинов. — И не давать ему спать, пока лекарь не осмотрит голову.

— Доктор Бельская на ночном дежурстве? — спросил Ростовцев.

— Была. Теперь уже весь лазарет на ногах из-за тревоги.

Кудинов собрал инструменты. Прежде чем уйти, ещё раз взглянул на стеклянный диск, постучал по оправе и попробовал на собственной ладони. Жёлтые точки появились сразу.

— Исправен, — пробормотал он. — Вот же напасть.

Андрею помогли встать. Нога выдержала, но мир на секунду сузился до серого пятна. Седых подхватил его под локоть раньше, чем он потерял равновесие, и тут же отпустил.

— Дойдёте?

— Дойду.

— Все так говорят.

— Потому вы и стоите рядом.

— А вы наблюдательный.

За первой решёткой находился двор, за второй — каменная арка. Над ней расправлял крылья двуглавый орёл. Не герб с современной печати, а большой литой знак под императорской короной. В одной лапе скипетр, в другой держава. Под орлом шла синяя эмалевая лента:

«Военно-морская база Святой Михаил».

Ниже висела бронзовая памятная доска.

Андрей прочёл первую строку на ходу:

«Переустройство северных ворот завершено в царствование Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича…»

Николая Четвёртого в его истории не было.

Во второй строке стоял год.

1890.

Не 1990-й. Не серийный номер. Не оборванная дата на светильне.

Тысяча восемьсот девяностый.

Андрей остановился.

Ладожин снова коснулся его спины.

— Идти велено.

Он не двинулся.

Перед глазами всё осталось резким: капли на бронзовой доске, зелёная патина в углублениях букв, царапина на прикладе винтовки часового, пар изо рта Ростовцева. Это не было головокружением. Наоборот, мир вдруг приобрёл такую ясность, что от неё стало нечем дышать.

В Африке Андрей не испугался, когда понял, что транспорт не вернётся. Там оставалась работа. Люди, секторы, боеприпасы, минуты. Страх можно было разложить на команды.

Здесь команд не существовало.

Его страна ещё не родилась. Родители не родились. Ни брат, ни сестра, ни один человек, которого он помнил, не появится на свет почти столетие. База «Рубеж» не горела, потому что её не было. Костин не погиб, потому что до его рождения оставалось больше ста лет.

И всё же Андрей помнил, как Костин падал у двери.

Память стала единственным местом, где существовали его люди.

— Плеханов! — резко сказал Ростовцев. — Вам дурно?

Он заставил себя вдохнуть.

— Нет.

— Вы побелели.

— Год увидел.

Мичман проследил его взгляд до доски.

— Что с годом?

Андрей посмотрел на молодого офицера, на квартирмейстера Седых, на матроса с невозможным светом под кожей.

— Ничего, — сказал он. — Теперь сходится.

— Что сходится?

— Всё самое плохое.

Седых сделал знак караулу.

— Лекаря сюда. Похоже, всё-таки контузия.

— Контузия есть, — согласился Андрей. — Только доску я вижу правильно.

Он вошёл под двуглавым орлом.

Впервые с момента белой вспышки Андрей по-настоящему испугался.

Санкт-Петербург, 25 сентября 1890 года

Донесение пришло в половине восьмого утра, когда Степан Игнатьевич Ярославцев собирался домой.

На столе уже лежали две закрытые папки, револьвер в потёртой кобуре и перчатки. Ночная смена закончилась двадцать минут назад. Дежурный чиновник принял журнал, перепроверил печати и даже успел спросить, не подать ли экипаж. Ярославцев отказался. До квартиры было четверть часа пешком, дождь прекратился, а после ночи, проведённой над чужими письмами, человеку полезно увидеть улицу, где люди не шифруют каждую фразу.

Он застегнул пальто.

В стене за спиной ударил звонок.

Не дверной. Северная линия.

Звонок повторился трижды, затем дважды. На латунной доске над аппаратом загорелась синяя надпись: «Архангельский узел. Срочно».

Ярославцев снял пальто.

Дежурный чиновник сделал вид, что не заметил его взгляда.

— Принимайте, — сказал Степан Игнатьевич.

Аппарат занимал половину стены. Медные контакты, клавиши, барабан с узкой бумажной лентой и три пластины согласования, которые всегда пахли грозой. Оператор повернул рукоять. Внутри щёлкнуло, синяя надпись распалась на отдельные буквы. Бумажная лента поползла, и стальные иглы начали выбивать точки.

Обычная телеграмма шла бы через Морское министерство, потом через канцелярию губернатора, потом попала бы к дежурному отделу. Северная линия существовала для сообщений, которые не должны были задерживаться в чужих руках. Пользовались ею редко: каждый сеанс съедал заряд пластин, стоивший больше годового жалованья мелкого служащего.

Лента ползла почти десять минут.

Ярославцев стоял рядом и читал первые строки до расшифровки. Номер поста. Время. Сигнал берегового разрыва. Один зверь второго боевого разряда убит. Задержан неизвестный мужчина.

Пока ничего, ради чего следовало поднимать секретную линию.

Потом появилось описание оружия.

«Ружьё короткое, автоматического действия, магазин отъёмный, тридцать малых патронов. Детали обработаны машинным способом неизвестной точности. Клейма русскими буквами. Порох без чёрного остатка. Двенадцать выстрелов убили клыкастого нырца…»

Ярославцев положил перчатки обратно на стол.

— Полностью, — сказал он оператору. — Ничего не сокращать.

— Там расход пластины…

— Я оплачу из вашей пенсии, если потеряете хоть слово.

Оператор больше не спорил.

Следом пришло описание задержанного: мужчина около пятидесяти лет, русский язык, неизвестная полевая форма, отсутствие читаемой магической сигнатуры, множественные старые боевые повреждения. Называет себя старшим мичманом Северного флота Российской Федерации. Предъявляет пластину с портретом и датами двадцатого столетия. При нём приборы неизвестного назначения, материалы, не определённые береговой мастерской, и взрывные устройства.

В конце стояла подпись капитана 1-го ранга Гребнева и просьба прислать уполномоченного Тайной канцелярии.

Ярославцев отрезал ленту сам.

— Архангельску подтвердить приём. Гребневу передать: задержанного не допрашивать с применением магии, имущество опечатать, людей патруля развести по разным помещениям и взять отдельные объяснения. Никого не наказывать за разговоры до моего прибытия — только записать, с кем говорили.

— Гриф?

— Пока «Особой важности».

Слова ещё не успели уйти в линию, а Ярославцев уже пожалел о «пока». Для обычного иностранного агента оружие могло быть опытным образцом. Для одарённого — отсутствие сигнатуры могло оказаться маскировкой. Безумец способен назвать любой год. Но все три странности сразу требовали либо чрезвычайно дорогой операции, либо объяснения, которое Степан Игнатьевич не желал придумывать до завтрака.

Особенно ему не нравилась нашивка.

В приложении к донесению находился рисунок: жёлтый кани, якорь, звезда, незнакомая надпись «Северный флот». Художник с базы старательно передал машинную вышивку, ровные края и нити из материала, который не горел