Служба продолжается - Вильгельм

Ярославцев видел иностранные формы. Британские, германские, японские, американские. Видел подделки под русские части, изготовленные так искусно, что интенданты спорили о них неделями. Никто не стал бы снабжать агента знаком принадлежности к несуществующему флоту и одновременно писать на оружии русское имя.

Если только задача агента не состояла именно в том, чтобы его заметили.

Степан Игнатьевич составил короткую шифротелеграмму. Не на имя директора департамента, не морскому министру и не начальнику северного отдела. Адрес был личным:

«Гавриилу Андреевичу. Северное донесение № 7412. Признаки события категории, не предусмотренной действующим сводом. Прошу немедленного просмотра».

Он приложил первые две полосы и рисунок нашивки.

Через семь минут пришёл ответ:

«Доставить подлинник. Ярославцеву выехать сегодня. До отъезда явиться».

Степан Игнатьевич снова надел пальто.

Домой он уже не собирался.

* * *

Гавриил Андреевич Черкасский читал донесение у окна.

За стеклом светлела Фонтанка. По мокрой набережной шли экипажи, над крышами висел дым, первый электрический трамвай звенел у поворота слишком резко для раннего часа. В кабинете было тихо. Даже часы на каминной полке двигали стрелки без звука — подарок одного государя, пережитого владельцем на сто семьдесят лет.

Ярославцев стоял у двери и ждал.

Черкасский прочёл донесение один раз быстро, второй — медленно. На описании раны нырца задержался. На датах в удостоверении провёл ногтем по строке. Рисунок нашивки отложил отдельно.

Лицо его не изменилось. Сухой мужчина поздних пятидесяти, аккуратно подстриженная седина, высокий воротник, руки без старческой дрожи. Только Ярославцев, работавший с ним двенадцать лет, заметил, что начальник перестал моргать.

— Кто ещё видел? — спросил Черкасский.

— На базе — патруль, караул, фельдшер, капитан 1-го ранга Гребнев. Здесь — оператор северной линии, дежурный и я.

— Морское министерство?

— Гребнев отправил обычное извещение об аварии берегового заграждения. О задержанном там нет.

— Разумный человек.

Черкасский подошёл к внутреннему сейфу. Не к большому железному шкафу с текущими делами, а к узкой двери в стене. Ключ он носил на цепочке под жилетом. После ключа приложил ладонь к тёмной пластине. По краям двери пробежал красный свет.

— В верхнем отделении синяя папка, — сказал он. — Без номера.

Ярославцев не двинулся.

— Мне?

— Если бы я хотел достать сам, не давал бы распоряжения.

В сейфе лежали документы разных эпох. Пергамент, плотная петровская бумага, современные фотопластины в чёрных конвертах. Синяя папка оказалась в самом низу. На обложке не было грифа, только год: 1700.

Черкасский принял её обеими руками.

Внутри лежал выцветший лист. Ярославцев видел текст вверх ногами, но разобрал несколько слов: «гренадер», «под Нарвой», «не знает рода своего». Ниже — рисунок странной пряжки и описание ткани, которую не смогли определить мастера Оружейной палаты.

— Это связано? — спросил он.

— Я не знаю.

Черкасский произнёс ответ без раздражения. Для человека, который обычно знал хотя бы то, чего не знают остальные, эти три слова звучали почти признанием.

Он перелистнул ещё страницу. Там стояли две реплики, записанные рукой молодого писаря:

«Что ты сделал?»

«Не знаю, государь».

Черкасский закрыл папку.

— На Север поедете через Архангельские врата. Возьмёте двух проверенных людей, врача Канцелярии не брать: Гребнев обидится, а его Бельская лучше половины столичных. Задержанного не ломать, не пугать и не заставлять демонстрировать способности. Если он говорит правду, давление испортит нам единственный источник. Если лжёт — при спокойном разговоре ошибётся быстрее.

— Академию уведомлять?

— Нет.

— ИКПЯ?

— Пока нет.

— Морского министра?

Черкасский посмотрел на него.

— Особенно нет.

Он взял донесение № 7412, зачеркнул прежний гриф и собственноручно написал новый. Такой уровень Ярославцев видел дважды: после покушения на государя и при исчезновении крепостных врат на Кавказе.

— Что мне считать главной задачей? — спросил он.

— Установить, кто он, откуда и почему появился именно там.

— А если это второй человек из дела тысяча семисотого года?

Черкасский долго молчал.

— Тогда выяснить, почему между ними сто девяносто лет.

Он поставил подпись под грифом и вернул лист.

— И ещё, Степан Игнатьевич. Не пугать. Не убивать. И, ради Бога, не отдавать академикам целиком.

Военно-морская база «Святой Михаил», 25 сентября 1890 года

Изолированная палата оказалась комнатой на втором этаже лазаретного корпуса. Не камерой — на двери не было ни засова, ни глазка, окно выходило не во двор-колодец, а на гавань. Но за дверью менялись часовые, ручку снаружи проверяли каждый раз, когда в коридоре проходили шаги, а две тонкие медные полосы в косяке мерцали ровным синим светом.

Андрей определил назначение полос не сразу.

Через пять минут после того, как его привели, матрос 1-й статьи в белом переднике внёс таз с горячей водой. Перешагивая порог, он машинально коснулся медной бляхи у двери. Полосы на мгновение погасли. Когда матрос вышел, синий свет вернулся.

Сигнализация. Возможно, ещё и запирающее устройство.

В двадцать первом веке Андрей проверил бы магнит, проводку, контроллер и направление кабеля. Здесь кабель уходил в стену, сложенную из камня, а бляха была покрыта тонкими линиями, похожими на морозный узор. Он не трогал её. Не потому, что боялся удара. Просто побег не решал ни одной задачи.

Ему дали сухую нижнюю рубаху, шерстяные кальсоны, серые флотские брюки и толстые носки. Всё чистое, грубое и на размер велико. Собственную форму унесли сушить после того, как фельдшер Кудинов заставил Андрея снять её под надзором двух санитаров. Разгрузку, шлем, бронежилет и рюкзак оставили в оружейной под расписку. Аптечка лежала на тумбе: её разрешили сохранить, но каждый карман опечатали бумажной полоской с подписью мичмана Ростовцева.

Левую ногу тянуло от бедра до колена. Рана на боку ныла ровно, без горячей пульсации. Голова после бессонной ночи стала тяжёлой, однако шум в ушах уменьшился. Он сидел на узкой кровати, опираясь спиной на стену, и делал то, что всегда делал в ожидании: собирал обстановку по мелочам.

Кровать железная, заводская. Болты одинаковые. Матрас набит не соломой — конским волосом или морской травой. Стекло в окне ровное, без пузырей. На тумбе — электрическая лампа с матовым плафоном, рядом медная кнопка вызова. Под потолком ещё один светильник, внутри которого плавало молочно-белое свечение без нити накала. На стене висел эмалированный лист с правилами лазарета, отпечатанный типографским способом. Орфография старая, но вполне читаемая. Внизу стояло: «Утверждено Медицинским управлением Морского министерства, 1887».

Не декорация.

Слишком много незаметной, дорогой, скучной работы для декорации.

За окном медленно открывалась база.

Сначала Андрей увидел только мокрые крыши, каменную стену и кусок причала. Потом туман поднялся над бухтой, и за стеной проявились корпуса.

Ближе