Служба продолжается - Вильгельм

Рядом была короткая строка: «Двор Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича возвратился из Ливадии».

Никаких пояснений, кто такой Николай IV. Газета не объясняла восход солнца.

Андрей нашёл дату ещё раз. 22 сентября 1890 года. Типографская краска пачкала большой палец. Он потёр его о простыню, увидел серый след и почему-то почувствовал больше, чем при виде дирижабля.

Галлюцинация могла показать чудо. Подделка могла изобразить герб. Но больничная газета со спором о тарифе, рекламой от лысины и потерянной собакой на последней полосе была слишком равнодушна к его присутствию.

Мир существовал до него.

В коридоре кто-то потребовал у часового пропустить казённого портного. После короткого спора дверь открылась, и в палату вошёл маленький пожилой человек с сантиметровой лентой на шее. Формы на нём не было: коричневый сюртук, жилет, две игольницы на рукаве. За ним матрос внёс охапку одежды.

— Тимофей Данилович Ракитин, портной лазаретного склада, — представился старик. — Мне сказано чужака обмерить.

— Плеханов.

— Так и сказал: чужака Плеханова. Встаньте.

— Доктор велела лежать.

— Доктора велят лежать, командиры велят одеть, а отвечать портному. Встаньте на одну минуту.

Андрей встал. Ракитин обвёл лентой грудь, плечи, талию, неодобрительно цокнул при виде старых шрамов и заставил выпрямить левую ногу.

— Косите.

— Старое ранение.

— Вижу, что не танцевали. На левую штанину четверть вершка припуска дам, иначе тянуть будет. Руки длинные. Плечо правое ниже.

— Работа такая.

— У всех работа. Фигура у каждого своя.

Он провёл пальцами по выданной рубахе.

— Это временное. К вечеру дам больничную куртку. Мундир вам не положен, пока господин капитан 1-го ранга не определит, кто вы такой.

— А гражданское?

— На военном складе? Могу мешок предложить, но на нём казённое клеймо.

— Куртка устроит.

Ракитин наклонился ближе и тихо спросил:

— Правду говорят, у вас одежда ножа не боится?

— Врут. Бронежилет часть осколков и пуль держит. Форма режется нормально.

— Жаль.

— Хотели образец?

— Хотел узнать, чем шить, если прикажут чинить. Машина ткань вашу берёт плохо, игла гнётся. А руками я чужое добро портить не стану.

— В рюкзаке есть ремонтный набор. Иглы и синтетическая нить.

— Син… что?

— Неважно. Скажите караулу: я покажу, какой иглой.

Портной посмотрел на него с первым настоящим интересом.

— Сами шить умеете?

— Пуговицу, ремень, разрыв. Красиво не умею.

— Красиво в строю не требуется. Требуется, чтобы не разошлось, когда присел. Уже редкое понимание.

Ракитин свернул ленту, приказал матросу забрать лишние брюки и направился к выходу. У двери остановился.

— Газету вам кто оставил?

— Лежала.

— Это моя. Дочитать можете, потом верните. На четвёртой полосе шахматная задача. Не смотрите ответа, пока не решите.

— Шахматы давно не трогал.

— Значит, ответ всё равно не поймёте.

Дверь закрылась.

Андрей нашёл четвёртую полосу. Белые начинали и давали мат в три хода. Фигуры были отпечатаны плохо, чёрная ладья сливалась с ферзём. Он смотрел на позицию несколько минут, попытался переставить фигуры в голове и бросил.

Не из-за сложности. Мысли возвращались к другим ходам.

Если рассказать всё, его либо сочтут ценным, либо опасным. Скорее и тем и другим. Если молчать, подозрение не исчезнет. Если придумать удобную ложь, люди вроде молодого Ростовцева, возможно, поверят; командир базы — нет. Оставалась правда, поданная частями и без пророчеств.

Фамилия. Служба. Последний бой. Год.

И никаких рецептов будущего величия.

Он положил газету на место и проверил комнату ещё раз. До двери пять шагов. Окно открывается внутрь, наружная рама усилена тонкой решёткой, не тюремной — штормовой. Под окном крыша одноэтажной пристройки. Если понадобится выйти, можно. Потом каменная стена, двор, второй периметр, остров и море.

Смысла по-прежнему не было.

Андрей лёг и закрыл глаза. Не спать — Кудинов запретил. Просто убрать зрение. За веками тут же вспыхнуло белое, затем лицо Костина, перекошенное в последней команде. Он открыл глаза.

На стене висел небольшой календарь. Святой в тёмной рясе держал модель монастыря. Под изображением были имена дней, фазы луны и пометки дежурной сестры. Обычная чужая жизнь, расписанная на неделю вперёд.

У него следующей недели не было.

Снаружи хлопнула дверь. По коридору прошли двое.

— Командир базы, — тихо сказал часовой.

Андрей поставил кружку.

Дверь открылась без стука.

Первым вошёл капитан 1-го ранга Лев Аркадьевич Гребнев. Чин Андрей определил по нашивкам на рукавах и по тому, как вытянулся часовой. Самому Гребневу было за пятьдесят. Невысокий, широкоплечий, с тяжёлой седой бородой, подстриженной короче обычной моды. Левая бровь рассечена старым шрамом. В руке он держал папку, под мышкой — Андрееву расписку.

За командиром вошли Ростовцев и незнакомый лейтенант. Княжеское лицо, тонкие чёрные усы, идеальная форма. Лейтенант оглядел палату так, словно проверял, не испортил ли задержанный казённую мебель.

— Встать можете? — спросил Гребнев.

— Могу.

— Тогда не вставайте. Я не государь.

Он взял единственный стул, повернул спинкой вперёд и сел верхом, положив руки на перекладину. Не начальническая поза. Скорее способ сразу показать, что разговор будет рабочим.

Ростовцев остался у двери. Лейтенант встал возле окна.

— Капитан 1-го ранга Гребнев, командир базы. Лейтенант князь Оболенский, начальник береговой обороны северного сектора. С мичманом вы знакомы.

— Плеханов Андрей Сергеевич, — ответил Андрей. — Старший мичман.

Оболенский едва заметно поднял бровь.

Гребнев не отреагировал.

— Мне доложили, что вы требовали опись.

— Требовал.

— Правильно. Ещё мне доложили, что вы один убили молодого нырца, выпустив двенадцать пуль из оружия, которое наши люди не могут даже разобрать.

— Пока не могут.

— И что патрулю сдались добровольно.

— После представления.

— А до представления собирались воевать?

— С шестью русскими моряками? Нет. Но отдавать ствол людям без имени не собирался.

Гребнев кивнул, словно именно это хотел услышать.

— Сколько патронов осталось?

— Сто двадцать к автомату, пятьдесят к пистолету. Плюс две осколочные гранаты и одна дымовая. Одиннадцать стреляных гильз. Двенадцатую мичман Ростовцев обещал найти.

Ростовцев покраснел.

— Уже нашли, господин капитан 1-го ранга. Доставили с тушей.

— Тогда двенадцать гильз, — сказал Андрей.

— Чем чистится оружие?

— Штатным пеналом, ветошью и маслом. Всё в рюкзаке. В крайнем случае разберу сам. Воду в ствол не лить, щёлочью без нужды не травить, пружины не растягивать.

— Боеприпасы изготовить сможем?

— Нет.

Оболенский посмотрел на него внимательнее.

— Даже если дадим мастерские?

— Хороший патрон — не латунная трубка с порохом. Нужны химия, капсюль, порох нужной скорости, точные размеры, оборудование, контроль партии. Похожее сделать, наверное, сможете. Стрелять этим из моего оружия я не стану.

— Значит, ваше преимущество исчерпаемо, — сказал лейтенант.

— Любое преимущество исчерпаемо.

— Магия — нет.

— Люди устают. Значит, исчерпаемо.

Оболенский чуть сжал губы.

Гребнев постучал пальцем по спинке стула.

— Про оружие закончили. Теперь про вас.