Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Думаю, у врачей всего мира шутки схожи, — согласился я. — Потому что внутри все люди одинаковы, и мы каждый день имеем возможность в этом убеждаться. Неоднократно.

— Нет, вы, русские, положительно невыносимы в своей прямоте и искренности, — он повернулся в сторону буфета. — Как насчёт глотка шампанского, пока не прозвучал третий звонок?

— Почему бы и нет? — я чуть сильнее прижал локоть жены.

Бокалы нам принёс Царёв. За его спиной у стойки стоял, облокотившись и чуть выставив ногу, элегантный мужчина в костюме с отливом. Серёгу Мальцева я узнал не сразу — в этом костюме, с этим пробором, он был похож на артиста, а не на чекиста. Но, узнав, даже немного успокоился. Если безопасность, что государственную, что нашу, частную, тут обеспечивают товарищи такого уровня, то нам, статистам, можно, пожалуй, и игристым причаститься.

Я взял у Саши бокалы, передав один жене. Шампанское было холодным, настоящим. И неожиданно вкусным. Я попробовал вспомнить, когда и где пил его в последний раз, и не смог.

Зал был полон. Партер, ложи, балконы — всё сияло и искрилось. Как и люди — нарядные, беззаботные, будто пришедшие не со службы или с работы, на которых многим, если не всем здесь, было нелегко, как и всей стране. Оркестр заиграл. Свет в зале погас. Поднялся занавес.

Я не был театралом или меломаном, Ваня Николин тоже не был из тех, кто посещал все премьеры. Оперы в моём понимании были чем-то странным, когда пожилые женщины и мужчины играют молодых, и всё это на итальянском, из которого я знал, наверное, только «Гарибальди», «Муссолини», «Мазератти» и «Феррари». А, ну и «Кьянти» ещё.

Здесь же было что-то совершенно иное. Музыка, зазвучавшая будто из-под земли, отразившаяся от стен и сводов зала, отзывалась в душе.

И вдруг подумалось о том, что эта история — про нас, про всех нас. Два семейства, Монтекки и Капулетти, так похожи на две великие державы — одна занимает почти всю Евразию, другая раскинула щупальца по всему миру, таясь на маленьком туманном островке. И враждуют они не из-за любви и не из-за чести, а из-за власти и ресурсов, из-за того же, ради чего отправляют на смерть тысячи людей из века в век. Ромео и Джульетта погибли не потому, что были врагами, а из-за того, что были детьми своих родителей. И их родители, как наши родители, отцы-командиры, генералы и начальники, не смогли остановиться.

Я глянул на Оксану. Она смотрела на сцену, и в её серых глазах отражалось белое платье Джульетты, которой точно было куда больше лет и килограмм, чем в оригинале у Шекспира. Белое платье, ставшее саваном.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась. Улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ. И снова отвела глаза на сцену.

Я тоже отвернулся. И до конца первого акта больше не смотрел по сторонам.

В антракте Говард появился снова. Он подошёл к нам у стойки буфета, где мы стояли с бокалами, в которых была, судя по всему, вода с яблочным соком, по цвету напоминавшая шампанское, а по вкусу не напоминавшая ничего хорошего. Но, поскольку Царёв принёс именно это, мы не стали препираться.

— Иван, — начал англичанин, неприметно осмотревшись по сторонам. — Я хотел поговорить с вами о важных вещах.

— Слушаю вас, Говард.

— Ваши операции, — он говорил тихо, но настойчиво. — Я слышал о них, и не я один — очень многие уже слышали. Чудесные истории о молодом советском враче, который делает невозможное. Новости о невероятных препаратах, которые русские держат в строжайшей тайне.

Пауза, которую он сделал, наверное, предполагала какую-то ответную реакцию от нас с Оксаной. Но мы смотрели на англичанина со сдержанным, «театральным» интересом, какой бывает на лицах тех, кто один-два раза в год пересекаются в театре и слушают истории друг друга.

— Эти новости пересекли не только Ла-Манш, но и Атлантику, — продолжил он, не дождавшись реплик с нашей стороны. — Множество очень серьёзных людей хотят узнать конкретику.

— Неужели? — из чистой вежливости уточнил я.

— Именно. И они готовы на многое. — Он смотрел на меня внимательно, не моргая. — Очень на многое.

Я молчал. Оксана стояла рядом, не шевелясь, глядя не на Говарда, а на меня. Я не сводил глаз с холодного льда, что поблёскивал из-под век англичанина.

— Я могу устроить так, — продолжал Говард совсем тихо, — чтобы вы и ваша жена выехали в Турцию, в оттуда — в Британию. Или в любое место цивилизованного мира, где климат лучше, где нет войны, где блестящему врачу создадут все требуемые условия. — Он сделал паузу. — Где не будет ни холода, ни голода, ни смерти, но будет свой большой и безопасный дом, своя клиника и, возможно, некоторая доля в фармацевтическом заводе.

Я слушал и кивал. Чувствуя, как внутри, где-то под грудиной, поднимается что-то горячее, яростное, но слепое, и от этого опасное. Мне, военному врачу, предлагали бросить всё: Родину, работу. Отказаться от выполнения своего долга. Предать всё, включая честь.

— Спасибо, Говард, — сказал я глуховато. — Я непременно подумаю.

— Это предложение не будет ждать долго, — он чуть улыбнулся. — Но я рад и тому, что вы не отказались сразу.

— Я никогда не отказываюсь сразу, — ответил я. — Иногда обдумать предложение бывает очень полезным.

— Ох, простите мою неловкость! Боже мой, как досадно!

Голос был женский. И он будто обжёг, потому что тут я услышать его точно не планировал.

Дама в рыжем шиньоне и сильных очках, в платье, которое Ванина память уверенно опознала, как крепдешиновое, выдернула из изящной сумочки платок и начала вытирать тёмное пятно на синем бархате. Пятно было небольшим, но заметным.

— Голубушка, простите, пожалуйста! Позвольте проводить вас в уборную!

Товарищ Петрова, Степанида Карповна, буквально утянула Оксю за собой. Та пару раз обернулась растерянно, но я только глаза прикрыл. Эта Стеша, как звал её товарищ Игнатов, оказавшийся для неё Васей, вряд ли повела бы мою жену в сторону опасности. Скорее — прочь от неё.

А я остался один. Если не принимать во внимание резидента английской разведки, чего, конечно, очень хотелось. Но подробный и неоднократный инструктаж на этот счёт был строг и неумолим, как Устав: от меня требовалось быть внимательным и