Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Шепот, когда губы касаются ушей. Непроглядная тьма крохотной каморки. Декабрьская стылая ночь и великая война за стенами… И жизнь, несмотря на боль и смерть каждый день.

Концерт отыграли чудесно. Здесь не было ошибок в репертуаре, вроде той, что по случайности допустила в Тамбове Эсфирь Израилевна, наводя на раненых и выздоравливающих рвущую сердце тоску вместо того, чтобы песня, как и ожидалось от неё, помогала жить и строить. Выступали дети, первоклассники по виду, ребята постарше и девушки, одна из которых играла на фортепиано, а ещё пятеро — на скрипках. И тоже, как в «четырёхсотом», брали бойцы то, что было из своего: баяны, гитары, балалайки. Нашлась даже одна губная гармошка, явно трофейная, играть на которой обладатель не умел, но очень любил. В общем, было весело, бодро и духоподъёмно, как и положено. До той поры, пока не заглянул в зал, поманив меня и Оксану пальцем, товарищ «секретарь». Появившийся из ниоткуда почти сразу после того, как уехали журналисты, среди которых был и Говард. Который так обрадовался известию о том, что я буду в опере, что едва, кажется, обниматься не полез.

— Чудесно танцевали, замечательная вы пара, Николины, — сказал он, и, кажется, вполне искренне, когда уселся за стол в кабинете завхоза.

Мы с женой только молча кивнули хором. На ней было то зелёное платье, на мне — привычная форма. Игнатов смотрел на нас с видом крайне внимательным, дотошным даже.

— И я полностью разделяю мнение нашей партии о том, что так и должно оставаться. Именно пара, и именно красивая. И для того, чтобы оно так и было, за вами, голубями, завтра будет внимательно смотреть полсотни сотрудников НКВД. Это в театре, в городе больше.

Мы переглянулись, Оксана нервным движением поправила кружевной воротник платья. Когда и успела только связать или купить, или сменять у кого? Думать, конечно, нужно было о другом, но на ум упорно лезла всякая ненужная и неважная ерунда. Видимо, это и вправду семейное у нас, только она сразу говорит её вслух, а я только думаю…

— Вот тут нарисованы маршруты движения к театру, внутри и обратный. Изучить от и до, как Вторую программу ВКП(б)! — вещал неторопливо Владимир Петрович, доставая из папки листы бумаги, на которых даже отсюда были видны чёткие линии, сплошные и пунктирные.

— По поводу поведения с иностранными гражданами, в том числе репортёрами и фотокорреспондентами, разговор уже был, но мы не гордые и повторим ещё раз. Потому что, как вслед за товарищем Овидием сказал товарищ Ленин: «Повторение — мать учения».

Я думал, что после чекиста, внука ведьмы, меня уже ничего не удивит. Ошибся опять. Упоминание древнеримского поэта было сродни удару пыльным мешком.

— И всех дел у вас останется, это доехать, послушать оперу, скушать по пирожному с чаем или там как пойдёт — и вернуться живыми!

Последняя фраза прозвучала, как приказ. Потому что она явно им и была.

Но, будто сглаживая резкость, Игнатов добавил:

— И красивыми.

— Тут как пойдёт, — не выдержала Оксана.

— Подробнее, — он глянул на неё резко, как змея.

— Живыми — точно, раз приказ был, а вот с красивыми может и накладочка выйти. Платьишко-то моё для самодеятельных концертов годится вполне, а вот для выхода в люди может и не сдюжить.

Змеиный взгляд «секретаря», если можно так выразится, превратился в жабий. Или у кого там глаза круглые? Он поднял брови, и на лице человека, знакомого с какими-то там фамилиями из первых эшелонов, отразилось удивление. А на моём — скорбь, потому что я точно знал, что если стальной Оксане Палне что-то сильно понадобилось, то она своего добьётся. А уж одеяло ли это ватное, патефон или новое платье — это дело десятое.

— Забыл, представляете? Забыл! — воскликнул Игнатов, и я удивился ещё сильнее.

А он достал из-под стола порядочный, но, кажется, лёгкий баул, следом за ним — что-то похожее на чехол для костюма, только длинный.

— Потрудитесь получить. Шуба — одна штука, платье вечернее — одна штука. Там ещё туфли подобрали, — не знай я его с другой стороны, решил бы, что за твёрдым и скучным тоном кроется смущение. — И вот, лично от меня: Вальтер, девятая модель.

На чехол от платья вечернего, одной штуки, лёг маленький пистолетик. Тоже один.

— С карманами? — прервала тишину жена.

— Кто? — вряд ли он так часто удивлялся за последний год, сколько за один этот вечер.

— Платье. Куда пистолет класть? — а вот жена была бесстрастной, словно тайным порученцем был не Игнатов, а она сама.

— Тьфу ты, опять вылетело из головы. Сумочка дамская, тоже одна, — он вытянул из ящика элегантный лаковый ридикюль. — И, предвосхищая дальнейшие вопросы: сообразные опере Большого театра украшения тоже там, в сумке. Весь реквизит после операции надлежит сдать. Пистолет, как мой личный подарок, можно оставить.

На лице Оксаны отразились торжество и предвкушение, тут же едва не сорванные прочь вихрем разочарования.

— Всё ли ясно?

— Да, товарищ секретарь! — откликнулись мы хором, вскочив и вытянувшись.

— Вольно, — буркнул, усмехнувшись, Игнатов. — Говорил Андрюша, что с вами с ума спятишь…

— Как он, жив-здоров? — на всякий случай спросил я. Ну а мало ли, вдруг? И снова повезло.

— Жив и здоров, говорит, что с отбытием некоторых молодых военных врачей стало гораздо спокойнее, не служба, а санаторий, — хмыкнул он.

— Поклон передавайте при случае. Очень он помог, золотой человек товарищ Березин, — искренне сказал я, а Оксана согласно закивала.

— Передам. Он-то наоборот говорил, что это у вас головы золотые. И что беречь вас надо, как ум, честь и совесть. А он в людях толк знает, врать зазря не стал бы. Так что, если не обманул «Дед», инструктаж на трёх листах осилить вы сможете. Двигаемся ближе и рассказываем мне по порядку, от и до, с момента «сели в автомобиль во дворе госпиталя в семнадцать тридцать».

Платье было великолепно. Тёмного, глубокого цвета, напоминавшего о зимнем вечернем небе и почему-то о днепровской воде безлунной ночью. Эту ассоциацию я от себя гнал всеми силами, но безуспешно. Успокаивало то, что в этой воде шли ко дну не люди, а взгляды.