Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Народу вокруг меньше отчего-то не становилось, хоть и шли мы чуть в стороне от основной волны. Это беспокоило. На щеках Оксаны начинал появляться румянец. Можно быть хоть трижды стальной, но комплименты, пусть и такие неожиданные, мимо ушей пропустить трудно.

Возле стены стояли две конструкции, две больших рамы, два на два метра где-то, затянутые холстами. На левой был изображён пейзаж, вполне приличный, и, кажется, здешний, Волжский: вид с высокого берега на широкую реку, по которой шли белые пароходы. На второй — Красная площадь, изображённая довольно условно, но в качестве фона на фото, наверное, вполне узнаваемо. Я, по крайней мере, Спасскую башню по Курантам опознал сразу.

— Это теперь старый Кац служит в трэсте «Горфото», теперь моё ателье стало одним из общих павильонов, где можно сняться на портрэт. А ведь я и мой покойный батюшка работали там ещё задолго до того, как бедную улицу взялись называть каждый год по новому! Она, бедняжка, ви подумайте, побывала даже улицей Керенского, мама дорогая! Потом стала Советской, а теперь — Куйбышева. Ми, Кацы, работали на ней, когда она была ещё Двора́нской!

Конструкции оказались с прорезями для лиц, за ними стояли какие-то разномастные ящики, чтобы люди любого роста могли встать за холстом и оказаться на берегу великой реки или в столице нашей Родины. Силуэты на лицевых сторонах были одинаковыми — мужчина в костюме и дама в светлом платье. Вспомнилось, что правильное название этих конструкций было «тантамарески». Но чаще называли просто «мордосуйками».

— Где изволите сняться, на берегу или в Москве? — старик выглядел довольным, как рыбак, тянувший к подсачеку большую рыбу.

Оксана, посмотрев с сомнением на Красную площадь, где наверняка бывала не раз, и на пароходики на синем полотне Волги, перевела взгляд на меня.

— Я думаю, нас вполне устроит интерьер этого чудесного театра, уважаемый мастер. Как вас величать? — спросил я у старика, что слушал каждое моё слово так, будто я ему премию выписывал или делал цветистые восточные комплименты.

— Ай-вэй, молодой человек знает за воспитание и этикет, понимает в красоте и композиции, какая удача! Я и сам хотел предложить именно это. Такая пара будет идеально смотреться везде, но вот тут, буквально три шага влево — ещё идеальнее! Лазарь Моисеевич, я Лазарь Моисеевич!

Он затряс мне ладонь, вцепившись в неё двумя руками, заглядывая в глаза.

— Рад знакомству, Лазарь Моисеевич, — почти честно сказал я, заставляя себя смотреть в его бегающие тёмно-карие глаза, а не выискивать в группах проходивших мимо гостей театра тех, от кого могла бы исходить угроза. Про то, что шансы были ненулевыми, забыть не получалось ни на миг, и знание того, что где-то таилась полусотня чекистов, тут ничуть не помогало.

Кто-то задерживался, с улыбкой глядя на нас, кто-то прислушивался к неумолчному щебету старого Каца, многие кивали ему, и он умудрялся как-то раскланиваться с ними в ответ, хоть и смотрел всё время на нас с Оксаной.

— Здесь! Вот здесь, между колонной и этой рамой зеркала! Дама встанет ближе, а ви, молодой человек, чуть позади!

— Пожалуй, наоборот, — не удержался я. Не удержался от от реплики, и чудом удержался от того, чтобы не вскинуть ствол на чересчур быстро сунувшего руку за лацкан мужчину, проходившего в четырёх шагах позади фотографа. Просто шагнул вперёд, закрывая жену.

Оксана положила руку мне на плечо, и я услышал, как за моей спиной едва различимо щёлкнул замочек дамской сумочки. Моя рука была на кобуре.

— Ай, я-таки рано начал хвалить молодого человека, шоб он спортил какой кадр… Хотя… — Кац отшагнул, потом ещё, чуть левее, склонил голову к плечу. — А ви знаете, шо? У вас-таки есть вкус, молодые люди! Какой взгляд, матушки мои! Это же Брюллов, «Итальянский полдень»! А как горят глаза! Шедеврально, воистину шедеврально! Замрите немедленно!

Он метнулся к здоровенному аппарату и с неожиданной лёгкостью переставил треногу левее, сразу ныряя под взлетевшую ткань. Но я видел это краем глаза, глядя на то, как яростно сморкался тот, из-за которого я заслонил собой жену. Из-за лацкана он извлёк не оружие, а носовой платок, и теперь трубил в него, как слон, на всё фойе.

— Это будет чудесный снимок, и это вам говорит не кто-нибудь, а бедный старый Кац, помимо которого в этом городе и в этой области за фотосъёмку знает один Коля Фиников и ещё полтора человека, но гораздо хуже! — летел из-под тряпки восторженный бубнёж. — Милая девушка, подайте левую ножку чуть дальше, шоб каблучок туфельки смотрел в сторону! Да, вот так, на носочек. Ладонь чуть выше, шоб ваши чудные пальчики не застили геройские награды вашего кавалера. Вот так, идеально! Юноша, положьте уже руку на кобуру, раз вас так к ней тянет. Ша! Вот так, и не дышать!

Эта команда прозвучала резко и как-то даже угрожающе. Я почувствовал, как стало холодно под левым ухом, там, куда попадало дыхание Оксаны. Она и в самом деле замерла, как и велел старый мастер.

В душе будто в рельс колотили, скликая людей на пожар. Сердце молотило так, словно я одолел стометровку на время. Память не ко времени выдала привычное с детства: «А вот сейчас вылетит птичка». Но ошиблась. И я сделал шаг влево, видя, как изменился вдруг заинтересованный взгляд неприметного мужчины в синем штатском костюме, что стоял в пяти шагах, у противоположной стены.

Полыхнул на подставке магний, разбрасывая искры. Раздался негромкий хлопок, вслед за яркой вспышкой отвлекая внимание. А потом, почти сразу, прозвучал выстрел. И следом ещё два. И крики: «Всем стоять! Госбезопасность! На пол, на пол лицом!».

Но слышал я это каким-то мутным размытым фоном, похожим на тот рисунок Кремля на тантамареске-мордосуйке. Потому что вслед за рванувшей грудь болью, что полыхнула после удара в левую часть, гораздо ярче ослепительной вспышки перед глазами резанула мысль: а вдруг сквозное⁈ Вдруг её тоже задело⁈ Или я сам толкнул слишком сильно, когда меня чуть с ног не сбило этим ударом в грудь?

Голова повернулась влево сама, и я едва не утонул в омуте паники, в который превратились мои серые озёра.

— Что? Что с тобой? — шептали её губы, но звука не было.

— Дыши, радость моя. Можешь? Как ты?

На последнем слове во рту почувствовался знакомый медно-солёный привкус, и говорить больше я не решился. Но