Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

— Вот именно! — Голос Крюгера вдруг сорвался на высокую ноту, всегда флегматичный адъютант вдруг вышел из себя. Потому что всё понял, и ужас объял его. — Впервые! А вот с Гансом Мюллером мы…

Договорить он не успел.

Грянул выстрел. Гауптмана Отто Крюгера согнуло, и он сполз по стене, оставив на каменной кладке несколько волокон шерсти от своего добротного кителя. Во лбу, над самой дужкой его съехавших идеально чистых очков, чернело пулевое отверстие.

Маленький вальтер в руке Пьетро ещё дымился, а Шмидт уже рвал из кобуры свой парабеллум. Он успел выдернуть его, успел уже и вскинуть…

И тут поднялся труп.

Мёртвый русский, лежавший в крови у стены, взвился с пола одним движением, и надрезанные путы слетели с его запястий. Кулак ударил Шмидта сбоку, в ухо, и удар был такой, что майору почудилось, будто он разом оглох на всю правую сторону. Пол качнулся и прыгнул навстречу. Шмидт упал, ещё силясь довернуть ствол и нажать на спуск, но русский всем весом придавил его руку к каменному полу, и в запястье что-то хрустнуло. Пальцы разжались сами, а один из них, неловко завернувшийся за спусковую скобу, хрустнул. Руку пронзило адской болью.

Оживший выдернул из пальцев Шмидта парабеллум, поднялся и направил ствол Шмидту же в лицо.

И в камере повисла тишина. Только под стеной что-то зашуршало — это упала рука у съёжившегося мертвого Крюгера в круглых очках, на лице которого теперь навсегда застыло вежливое недоумение.

* * *

После выстрела где-то наверху хлопнула дверь, и по лестнице загремели сапоги.

Двое караульных с первого этажа неслись на звук, на ходу сдёргивая карабины. Дверь камеры была приоткрыта, и первый с разгона распахнул её настежь.

От порога открывалась ясная картина. На полу, раскинувшись, лежал пленный русский: голова его была в крови, и кровь, свежая, обильно растекалась по соломе. Над ним, с парабеллумом в опущенной руке, стоял майор Шмидт. Лицо у майора было серое и будто застывшее, словно ему самому тяжело далось то, что он сделал, этот выстрел в упор.

— Господин майор! — выдохнул первый караульный. — Что случилось? Мы слышали выстрел!

— Ничего не случилось. — Голос Шмидта звучал раздраженно. — Это стрелял я. Добил пленного. На всякий случай. Передайте там, что всё в порядке. И санитар для освидетельствования больше не нужен. После моего выстрела этот русский совершенно точно мертв.

Второй караульный вытянул шею, вглядываясь в тело, и переступил с ноги на ногу.

— Господин майор, точно не нужна помощь? Может…

— Вы что, не поняли⁈ Болваны! — рявкнул Шмидт так, что оба вздрогнули. — Всё в порядке! Проваливайте и займитесь службой!

Караульных как ветром сдуло. Сапоги их простучали вверх по лестнице, хлопнула дверь, и цоколь снова затих.

И тогда из-за распахнутой двери, из мёртвой зоны, которую она прикрывала, выступил Морелли в форме фельдфебеля. Всё это время он стоял там с маленьким вальтером в руке, и ствол смотрел Шмидту точно в висок всё то время, пока он разговаривал.

— Отлично, майор, — сказал Пьетро Морелли. — Вы всё сказали правильно.

А «убитый» русский сел, потрогал ладонью липкую голову и скривился.

— Опять кровью вымазали, — проворчал Ванька, поднимаясь. — Как же мне надоело в чужой крови пурхаться. Второй раз за утро покойника изображаю, никакого здоровья не хватит на холодном полу почки отлеживать.

— Вы безумцы, — процедил Шмидт. — Вы воюете не по правилам.

— Однако вы молодец, майор. Вы любите жизнь, и это разумно. А теперь отдайте пистолет. — Он протянул ладонь. — Он разряжен и вам не поможет, вы же видели, как я вынул магазин.

Шмидт опустил глаза на парабеллум, будто впервые его увидел, и молча отдал. Морелли перебросил пистолет Ваньке, следом полетел магазин, и Ванька в три движения снарядил оружие и передёрнул затвор. Теперь рабочих стволов снова стало два.

— Уходим! — сказал Ванька.

— Ты должен одеться как труп, — вдруг высказал Морелли.

— Шо?..

После кратких пояснений с мёртвого Крюгера сняли форму: пробит был лоб гауптмана, и мундир остался без дыр и почти без крови. Ванька переоделся, и, хотя мундир субтильного гауптмана заметно жал ему в плечах, выбирать им тут не приходилось. Кровь с лица он оттёр полой, фуражку надвинул на самые брови, а круглые очки Крюгера отшвырнул, в этих стёклах ему всё казалось до того мутным, даже ступеней под ногами будет не различить. Самого Крюгера обрядили в Ванькины лохмотья и уложили лицом вниз, в кровь, на место «застреленного русского». Морелли подхватил чемодан, ведь Мясник, выходящий без своего инструмента, вызвал бы вопросы.

— Вы же понимаете, что вам отсюда не выйти, — просипел Шмидт, глядя на эти приготовления. — Дом полон солдат. Сдайтесь, и я обещаю вам…

— А вы самонадеянны, майор. — Морелли даже не обернулся. — Мы и не собираемся выходить одни. Нас выведете вы.

— Я⁈

— Вы.

— Ни за что. Содействие…

— Жаль. Тогда вы нам не нужны. — Морелли вздохнул и вытащил из кармана маленький нож. Клинок у него был короткий, меньше ладони. — Видите, какой короткий. И резать людей я толком не умею, я-то ведь рабочий, а не мясник. Так что убивать я вас буду долго и неумело, майор. К сожалению. Я не садист, но таковы обстоятельства.

Он шагнул ближе, держа пистолет у бедра, и приставил остриё к горлу Шмидта, к самой жиле.

— Хотя, — задумчиво добавил он, — если разрезать сонную артерию, вы истечёте кровью быстро. Пожалуй, начнём с неё.

И надавил. Остриё притопилось в коже, и по шее майора сползла первая тёмная струйка. На лбу Шмидта выступала испарина, лицо пошло краснотой, и выдержки его хватило ещё на два вдоха.

— Хватит! — выдавил он. — Хорошо. Я выведу вас. Чёрный ход, в торцевой части здания, там можно выйти незаметно. Я проведу. Но вы должны пообещать, что отпустите меня.

— Обещаю. Слово коммуниста, — невозмутимо сказал Морелли и убрал нож.

Ванька, слушавший эту немецкую речь без всякого понимания, дёрнул Пьетро за рукав:

— Чего он лопочет?

— Жить хочет. Просит отпустить его, когда выйдем.

— И чего, отпустим?

— Друг мой. — Морелли поднял бровь. — Мы ещё сами живыми не ушли, а ты уже спрашиваешь про судьбу фашиста. Решим после. Но я