Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Впереди показалось крыльцо, там уже стоял коренастый майор с перебитым носом и обветренным лицом. Кюбельваген подкатил к особняку и остановился.

Кюбельваген, правда, пришлось заглушить. Машина, тарахтящая под окнами штаба без всякого дела, вызвала бы вопросы. Но вылезать из неё я водителю запретил. Вилли сидел, вцепившись в руль, будто в спасательный круг. И так он сидел не только опасаясь того, что нас в любой момент раскроют. Ещё на подъезде, за квартал до штаба, я перегнулся через спинку и привязал к его поясному ремню тонкую проволочку, а конец её пропустил вниз и назад.

— Мина под кузовом, — сказал я ему. — Провод на взрывателе. Дёрнешь телом, полезешь отвязывать или попробуешь сбежать, и мы взлетим на воздух. Сиди ровно, и, может, доживёшь до вечера.

Никакого заряда под кузовом, понятно, не было. Такую работу я бы в одиночку и не соорудил, тут нужны были руки Ваньки, а ещё лучше — нашего сапёра, Кривошеина. Проволочка была чистым блефом. Только проверить это Вилли не мог, ведь пока он был связан и лежал лицом вниз на дороге, мы вполне могли устроить минную ловушку. Малодушный Вилли безоговорочно поверил. Он сидел ни жив, ни мёртв, потел и бледнел, и руки будто прикипели к рулю. Пьетро ушел, а мне необходимо было ждать. Ждать спокойно, будто я даже скучаю. Пять минут, десять… А потом к нам подошли двое.

Караульные с внешнего кольца охраны шли вразвалочку. Первый был высокий, с чёрной, как у пирата, резиновой повязкой на левом глазу. Единственный его глаз глядел на мир бодро и с нахальцей. Второй, пониже, был рыжий с белой кожей и лицом в оспенных рытвинах. Глаза у него смотрелись настолько бледными, что казалось, будто их присыпали мукой.

— Привет, — кивнул одноглазый, останавливаясь у кюбельвагена. — Закурить не найдётся?

Вилли молча помотал головой, продолжая сидеть истуканом.

— Найн, — ответил я без всякого выражения, словно мне лень было даже открывать рот.

— А чего вы тут сидите? — спросил рыжий, облокотившись на борт. — Вылезайте, покурим.

Только что они попытались стрельнуть курево у нас, а теперь вот звали подымить. У приезжих, кто-то то и дело бывает поближе к складам, сигареты водились сносные, а чем ближе к передовой, тем хуже было с куревом. Скоро у них тут не будет не то что сигарет, а и хлеба. И это самое «скоро» я приближал всеми силами.

Вилли опять помотал головой.

— Он что, глухой? — спросил одноглазый, обращаясь уже ко мне.

Я пожал плечами и хмыкнул, мол, не до вас.

— Какие неразговорчивые парни, — скривился рыжий.

— А, я понял. — Одноглазый хохотнул. — Они считают нас грязью, Маттиас. Тыловые господа приехали, а мы для них, вроде как, землекопы из траншей. Верно говорю? Сидят в своей машине, чтобы об нас не испачкаться.

— Ну конечно, — подхватил рыжий Маттиас. — Сами пороху не нюхали, а нос воротят.

И тут Вилли не выдержал.

— Извините, — выдавил он. — Я ничего такого не думал. И не говорил.

— О, гляди-ка, Гюнтер! — обрадовался Маттиас. — А малый не глухонемой. Ну так вылезай, чего ты в руль вцепился? Постой с «землекопами», не обляпаешься.

Одноглазый Гюнтер, развеселившись, распахнул водительскую дверцу и потянул Вилли за рукав. Вилли вцепился в руль обеими руками, вжался в сиденье и замотал головой так, что каска съехала на глаза.

Проволочка на поясе натянулась, как струна на гитаре. Пора было вмешиваться.

Я распахнул свою дверцу и вылез. Крыша у нашего кюбельвагена была тентованная, бока открытые, и всё наше общение шло на виду, как на сцене.

— Оставьте его, парни, — сказал я, обходя машину и уводя обоих от борта. — У него настроение ужасное. Брат у него погиб. Недавно. Вот и не хочет теперь курить…

— Брат? — Гюнтер посерьёзнел. — Где?

— Русские диверсанты убили.

— Здесь? — Оба напряглись разом, и рыжий Маттиас непроизвольно оглянулся на развалины. — В Сталинграде?

— Конечно, нет. — Я усмехнулся. — Не здесь. Южнее, там ещё.

Названий я избегал, чтобы не произнести их привычно, а вот другие слова, пусть и самые простые, выходили у меня легко, и я сам этому дивился. Короткие фразы я выговаривал чисто, практически без акцента, и где тут была моя заслуга, а где заслуга прежнего хозяина этого тела, я не знал. Языки вообще штука неровная: один человек за полгода начинает болтать, как местный, а другой всю жизнь зубрит и всё равно в нужный миг двух слов не свяжет. Похоже, кому-то из нас двоих, мне или Сотникову, с этим повезло, а может, повезло нам обоим сразу.

— Сочувствуем, — кивнул Гюнтер. — Держись, камрад.

И Маттиас, потянувшись через борт, похлопал Вилли по плечу.

Вилли вздрогнул всем телом. Он, видно, решил, что его опять станут тянуть из машины, и по глазам было видно, как ему хочется заорать: помогите, спасите, я тут не с ними. Он даже сморгнул набежавшие слёзы. Но смолчал. Молоток.

Вот уж кого я хвалить не собирался, так это фашиста. А этого похвалил, хоть и про себя. Что, впрочем, ничего для него не меняло. Про себя же я давно решил, что, как только надобность в нём отпадёт, Вилли уйдёт вслед за остальными немцами, с которыми я повстречался в этом городе. В ад и в рай я не верю, а куда они все уходят, ещё не придумал. Куда-то очень далеко, на самое дно забвения, откуда нет хода.

— Сам-то откуда? — Гюнтер тем временем взялся за меня. — Говор у тебя чудной.

— Из Остфрисланда.

— А-а, — протянул он, и Маттиас понимающе усмехнулся.

Восточная Фризия лежала у самого Северного моря. Там ещё крепко держался местный нижненемецкий говор — платт, и даже привычный литературный немецкий у уроженцев края звучал иначе. Для моей легенды место подходило как нельзя лучше: странное произношение можно было списать на этот непривычный для остальных областей говор.

— То-то я слышу, жуёшь слова, — хохотнул Гюнтер. — У нас в роте был один с вашего болота. Спрашивают его в дозоре: где противник?