Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров
Маттиас заржал, хотя байку эту слышал, судя по всему, раз двадцать. Посмеялся и я, смеяться проще, чем разговаривать.
И понеслось. Эти двое, застоявшись в карауле, обрадовались свежим ушам и засыпали меня вопросами и байками вперемешку: про снабжение, про то, что творится в тылу, про какого-то фельдфебеля из их роты и про паёк. Половину слов я попросту не понимал, беглая солдатская трескотня — это вам не короткие фразы, тут никакая Фризия не спасёт. Я улыбался и кивал, хмыкал в нужных, как мне казалось, местах, вставлял своё «йа» и «найн». И с каждой минутой во мне росла уверенность, что сейчас один из них сощурится и спросит что-нибудь этакое, на что кивком не ответишь.
Гюнтер полез в нагрудный карман, достал портсигар и протянул мне мятую сигарету:
— На вот. Хоть вы и тыловые, но угощу.
В этой жизни я не курил, и проверять горло табаком на глазах у двух окопных куряк было чревато. Но и отказываться нельзя. На фронте курили все. И ни один фронтовик не откажется от халявной сигареты.
Я взял сигарету, размял её пальцами, с уважением понюхал и сунул за ухо.
— После поста, — сказал я, размышляя, как же мне от них отвязаться от греха подальше.
— Во, — крякнул Гюнтер и толкнул рыжего локтем. — Учись, Маттиас. Человек правила соблюдает. Это мы с тобой смолим на крыльце, как последние…
Договорить он не успел.
— Бог мой! — грянуло сбоку. — Это же ты!
Через двор к нам широким шагом шёл долговязый солдат, и по одной его походке я узнал Рудольфа ещё издали. Сиял он так, будто выиграл билет домой.
— Глазам не верю! Сколько лет прошло! — Рудольф сгрёб меня в объятия, затряс за плечи и, не давая никому опомниться, зачастил: — Парни, да мы с ним вместе учились! Гимназия в Ростоке, лучший выпуск. Помнишь Виттмана, нашего математика? И старика Бауэра?
— Виттман! — подхватил я и засмеялся. Смех снова выручал меня.
Рудольф продолжал сыпать именами и мелочами из выдуманного прошлого, не оставляя караульным места для вопросов. Со стороны всё выглядело именно так, как должно выглядеть при случайной встрече двух старых школьных приятелей.
Я обнял его в ответ, и, пока мы хлопали друг друга по плечам, голова Рудольфа оказались у самого моего уха.
— Подыграй мне, — шепнул он одними губами. — Эти двое очень дотошные. Возможно, их послали вас прощупать.
Вот оно, значит, как. Никакой это был не скучающий трёп. Эти двое, с их байками, сигаретами и вопросами вперемешку, проверяли нас.
Я скосил глаз на особняк. В оконном проёме второго этажа, где не было стекла, стоял человек. Прямой, как палка, твердый и сухой, как перевяленная вобла, и даже с такого расстояния было видно серебро на его погонах. Полковник.
Стало быть, вот он какой, Лангенау, хозяин этого дома и охотник на наш дом. Я видел его раньше лишь раз, через оптический прицел, а теперь смог разглядеть каждую черточку на лице.
И тогда всё сошлось. После вчерашнего побега, после пятерых убитых, здесь все были на взводе. А тут во двор въезжает машина, и из неё почти что никто не вылезает, один только Мясник. После долгой дороги водитель и пассажир первым делом выбираются размять ноги, а мы сидели, как пришитые. Полковник заметил эту странность и отправил этих двоих поболтать.
— Как твои дела, Рудольф⁈ — воскликнул я.
Мы всё переговаривались и будто бы невзначай отошли в сторону, а уж там я улучил момент и шепнул:
— Наш человек внутри. Пришёл за Иваном.
Рудольф на мгновение окаменел, а потом отстранился и заулыбался во весь рот.
— Идём, идём, расскажешь! — Он потянул меня еще дальше в сторону. — Парни, я заберу его на пару слов? Мы с ним с одной парты!
— Забирай, — махнул Гюнтер, и они с Маттиасом побрели вдоль здания. Гюнтер уже травил на ходу какую-то байку, а рыжий у поворота за дом всё-таки обернулся и ещё раз, напоследок, обвёл глазами кюбельваген и застывшего за рулём Вилли. Поглядел и отвернулся.
Подозрительность их сошла на нет благодаря Рудольфу, и проверять тут стало нечего.
Мы встали с Рудольфом поодаль, у стены, и принялись изображать приятельскую болтовню. Сами же вполголоса цедили совсем другое и глядели каждый в свою сторону: он на подходы, я на центральный вход в дом и на кюбельваген с застывшим шофером.
Ожидание потянулось дальше.
Вилли сидел за рулём изваянием, и только кадык его ходил вверх-вниз. Дверь штаба оставалась закрытой. Где-то там, за этой дверью, Пьетро оставался один на один со своей ролью, и помочь ему я никак не мог. Оставалось только стоять тут, скалиться в якобы приятельской беседе и стараться не выдать нас раньше времени.
Рудольф рядом рассказывал что-то смешное, судя по лицу, и сам же смеялся за нас двоих. А глаза его, как и мои, раз за разом возвращались к двери и были абсолютно серьезными.
* * *
Лангенау отошёл от оконного проёма и опустился в кресло.
Тревога, поднятая застывшей машиной, улеглась, хоть и не до конца. Один из комендантской команды опознал в пассажире своего приятеля и обнимался с ним посреди двора. Фогель. Темная лошадка, как говорил Рейнгардт. Но после того, как Фогель пресёк побег пленного русского, полковник проникся к нему некоторым уважением. Лангенау усмехнулся собственной мнительности. С чего он вообще в них усомнился? В конце концов, рассудил он, вряд ли Мясник из Гамбурга позволил бы привезти себя сюда на угнанном автомобиле, под конвоем русских диверсантов. Мысль была нелепа, и он отогнал ее.
— Позвольте, герр оберст.
Лангенау поднял голову.
Из своего угла, из-за маленького письменного стола, поднялся адъютант. Гауптман Отто Крюгер редко подавал голос сам, без обращения к нему, и полковник от неожиданности даже не сразу вник в слова.
— Что вам, Крюгер?
— Разрешите отлучиться вниз. Я хотел бы поприветствовать своего старого знакомого.
— Какого ещё знакомого?
— Ганса Мюллера, герр оберст. Того, которого называют Мясником. Утром, когда господин майор докладывал вам о его прибытии, я услышал имя. Мы вместе начинали службу. Он гамбуржец, и я гамбуржец, а в тридцать девятом весь наш призыв прошёл через один запасной батальон. Потом нас развело. Меня в канцелярию, его… — Крюгер помедлил. — Его по другой части.