Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков
Время до того засмотрелось на меня, что разминулось с вечностью. Будущее, туманное и незнаемое, замерло, как облако в тихую погоду. Без вариантов…
– Летом восемьдесят первого тебе исполнится восемнадцать… – речь давалась мне затруднённо. – Выйдешь за меня?
– Да-а… – хрипло выдохнула Тома, и вдруг обрела голос – высокий, звонкий, фонтанирующий восторгом: – Да! Да! Да-а-а!
Она то хлюпала носом, роняя прозрачные слезинки, то смеялась, не в силах удержать в себе столько счастья сразу.
– Я люблю тебя, Дюш! И всегда буду любить! О-о… Ой! – спохватилась девушка. – Я вся зарёванная! Я пойду умоюсь, да? И причешусь! Новый год же скоро! Дюш, ты не думай, у меня всё готово… И курочка, и торт, и чай «со слоном»…
– Посиди ещё, – притиснул я её. – Успеем…
– Ладно, – с готовностью сказала Тома, и вдруг густо зарделась. – Дюш… – пробормотала она, опуская слипшиеся ресницы и теребя пуговицу у меня на рубашке. – Ты сегодня… Останься, пожалуйста… Хотя бы до завтра!
– А соблазнять не будешь? – спросил я с нарочитой строгостью.
Мелкая завертела головой, словно раздувая румянец на щеках.
– Тогда ладно, – улыбнулся я. – Остаюсь!
Глава 9
Четверг, 10 января 1980 года. Утро
Ленинград, Измайловский проспект
Яркое солнце заглядывало на кухню, как будто и не январь вовсе. То ли мне чудилось, то ли лучи и в самом деле текли по стене студёным белым светом, чистым отражением выпавших снегов.
А, впрочем, нынешняя зима обходилась без метелей и синих морозов. Вон, даже стёкла в старых деревянных рамах не сверкали перистой росписью инея, а подтаявшая снежная шапочка на жестяном отливе хранила след залётного голубя.
Правда, я, только что расправившись с сырниками, думал об иных «пернатых» из вонючего птичника-политикума. О «ястребах».
– … Планы реакционных сил развязать гражданскую войну силами так называемого Корпуса освобождения Ирана, куда набирали сторонников шаха и наёмников, провалились, – сурово вещало радио с резной полочки. – Части Корпуса освобождения Ирана высадились при поддержке США у порта Бендер-Ленге и на острове Кешм, однако десант был разгромлен. Потоплены эсминец типа «Форрест Шерман» и два корвета ВМС США. В Ормузском заливе горит танкер под американским флагом, несколько других танкеров повреждены…
– Правильно, – буркнул я, допивая какао со сгущенкой. – Мы берём лишь груз и женщин, остальное всё – на дно!
Но вот и ознобом засквозило по спине, будто дунуло из мёрзлых щелей.
«Началось!» – тяжело проворачивалось в голове.
А что, собственно, началось? И чем всё закончится? Я, по сути, впервые сталкивался с макроскопическим событием, которого не помнил. Которое просто не свершилось в моей «первой», в моей «старой», «прошлой» жизни – как её ещё назвать!
Секретный план «Полония», затеянный Бжезинским в Польше, наши изящно нейтрализовали, и это здорово – ПНР не выпала из обоймы соцсодружества. Теперь, по крайней мере, «Кабачок 13 стульев» продолжат показывать, как раньше!
Однако события в Польше для меня как раз не новы – помню, до чего ж тошно было видеть на экране довольную усатую рожу Леха Валенсы, устроившего полякам «побег из соцлагеря».
А вот аятолл Америка не задирала в «прошлом будущем», разве что науськала на них «нашего парня Саддама Хуссейна».
Была сделка «Иран – контрас», переросшая в «ирангейт», больно прищемивший хвост Рейгану. Картеру же перепало за секретную операцию, хвастливо названную «Орлиный коготь»[12] – это, когда спецназ «Дельта» мужественно обделался.
А теперь, значит, всё по-взрослому… Джимми хорохорится перед Ронни – и нагнетает обстановку. «Катит бочку» иранского кризиса… Бочку с нефтью. Баррель называется.
До чего же всё по́шло в «реал политик»!
Помыв чашку, я быстро собрался, подхватил сумку и был таков.
Моя первая сессия на матмехе тянулась своим чередом, не слишком отличаясь от первого семестра. Та же беготня по аудиториям, та же нервная зубрёжка, блеск очков и листание конспектов, только градус волнения выше. Лишь я спокоен и невозмутим, как индеец, привязанный к столбу пыток.
Зачёты сданы ещё в последнюю неделю года минувшего. Завтра у нас экзамен по матану, а с двадцать пятого – каникулы! Аж до восьмого февраля. Жизнь удалась?..
– Привет! – выпалил Сёма Злотин, пробегая грузной трусцой.
– Здоров, – бросил я вдогон.
Две девчонки из нашей группы – тёмненькая Лира Алиева и светленькая Алла Бакун – вибрировали перед 66-й аудиторией, а вот Яси нигде не было видно. Уже неделю она не реяла на моем горизонте.
Хотя, честно говоря, и беспокойства я особого не испытывал. Всё с Яськой было в порядке. Пару раз даже замечал в толпе её танцующую походку, порывался догнать, но меня постоянно отвлекали.
Мелькнула как-то мысль, что девушка переживает из-за новогодней ночи, которую я провёл с Томой. Драгоценной ночи! Её тишину не оглашали ни сладкие стоны, ни крики страсти – только сдавленное хихиканье, да шепотки. Мы просто лежали, обнявшись, а Мелкая даже трусиков не снимала. Так и заснули.
Нет, конечно, Яся могла и приревновать, но кто бы ей рассказал о моём визите, затянувшемся до утра? Губы у меня дрогнули улыбкой – вспомнилось, как Томочка сварила на завтрак восхитительные пельмени – сама лепила! Промёрзшие, заиндевелые, они плюхались в кипяток, деревянно стукаясь о дно кастрюли. Сначала ноздри щекотал запах лаврушки и хмели-сунели, а затем наплывал сытный мясной дух…
Да нет, причём здесь, вообще, Мелкая?
Если бы Акчурина избегала меня… Нет-нет, Яся же позавчера сама звонила, рассказывала в лицах, как они вдвоём с Софой навещали знакомую в общаге на Детской, и какие там ужасные клопы – настоящие упыри!
Нет, тут что-то другое… Но что?
– «Не видят люди друг друга, – уныло забубнил я, – теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда…»
Тот же день, позже
Ленинград, улица Звёздная
Тома, держа веник с совком, как скипетр и державу, обошла квартиру, высматривая непорядок, но всё сверкало чистотой. Даже на шкафах ни пылинки. Везде вымыто и протёрто влажной тряпкой – и плинтусы, и под тахтой…
Заулыбавшись, девушка присела на старую, тяжёлую тахту. Ладонью огладила толстое покрывало.
Дюша лежал здесь, с краю, а она – у стенки. И ей было очень хорошо. Просто оттого, что он был рядом, совсем-совсем близко, и класть голову на его крепкое плечо было гораздо приятнее, чем на подушку.
Конечно, мелькали разные мысли, от них бросало в жар, но Тома мудро не спешила. Она ясно понимала, что могла нехитрой лаской исполнить любое желание, и эта, новая для неё, неведомая ранее женская власть доставляла