Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев
— Ты ранен… Врача! — она начала дышать. И этот крик был слышен, наверное, всему театру.
Я скосил глаза на грудь. Слева, над клапаном кармана гимнастёрки, ткань топорщилась рваным клоком, частью, ниже, вдавленным прямо в тело. Чуть левее привычно висела «Отважная» медаль. А вот на месте «За боевые заслуги» была дыра, окрашивавшаяся красным.
— Носилки! Машину к крыльцу! Освободить дорогу! — крики, злые, резкие, грубые, неслись под высокими потолками театра оперы и балета. Совсем как на войне.
Люди прижимались к стенам, оставляя на полу фигуры тех, кого вязали сотрудники в форме НКВД. Я заметил троих, перевёл взгляд на вынырнувшего из-под тряпки Каца, что таращился вокруг, прижав к губам сухую ладонь.
— Ляг, Ваня, ляг. Сейчас будут носилки, потерпи, родной, — руки Оксаны тянули вниз одновременно и нежно, и требовательно. Ну ещё бы, она же и жена, и военврач. Повезло мне.
— Жив⁈ — голос Игнатова звучал глуше, но его я тоже узнал. Только переводить на него взгляд не стал — лень было. Значит, кровопотеря. Значит, мне бы в госпиталь, действительно, и побыстрее бы не помешало.
— Жив, — кивнул я и закашлялся, отчего в груди стало ещё больнее, а по подбородку потекло что-то тёплое.
— Царёв — Николиных в госпиталь! Пантелеев, Крюков — ко мне бегом! Оксана, он будет жить?
— Пока не знаю, товарищ секретарь, — предельно честно ответила жена, и голос звенел не столько от волнения или страха, сколько от злости. — Нужен рентген и срочная операция. Будьте добры, шаг назад.
Он отступил, глядя на неё снова по-змеиному. А моя стальная военврач склонилась и подняла с пола серебряный кружочек. Сорванную выстрелом медаль «За боевые заслуги». Колодку от которой вместе с винтом и завёрткой крепления той же пулей мне вколотило в грудь.
А потом я не помню.
— Да иди ты! — сдавленный шёпот принадлежал, кажется, Плетнёвой. Это чего же, меня вместо операционной сразу на кухню отправили?
— Сама иди! Русским же языком говорю: переломы двух рёбер, крови натекло порядком, да лёгкое сдавило, посинел аж. Хорошо, нас тогда, в Тамбове, на совесть учил, как чуял что…
— Чего чуял? Что вам придётся его самого штопать?
— Ну так. Его как вкатили, я гимнастёрку распорола, гляжу — а у самой руки ходуном. Давно такого не было, но как в первый год, ей-Богу…
— Ну тише, Оль, тише… Всё ж ладно вышло? — Зина, кажется, гладила её по спине или плечам.
— Ладно, да… Вовка прибежал сразу после своей операции, рядом встал, сам всё сделал, я только ассистировала. Вот уж у кого не дрожат руки… Чисто сделал, как в «пироговке», на экзамене, когда Ваня его ещё хвалил и обнимал. Говорю же, как чуял… Пуля о колодку от медали расплющилась, винт вышибло, еле нашли там его зондом… Сосуды перевязали, дренировали, повязка, вон, давящая…
Она, кажется, всхлипнула.
— И живой! С трёх шагов пулю грудью словил — и живой! Ну, точно, сам Никола-Угодник следит за ним, — ахнула Зина.
— Ты плети меньше, хлеборезка, — буркнула Оксана.
— А ты поспала бы лучше, чем умничать да указывать, — как-то с жалостью ответила зав пищеблоком. — Вторые ж сутки глаз не смыкаешь.
— Я и третьи, коли надо, не сомкну! — огрызнулась она. — Чего вот он, а, Зин? Чего в себя не приходит?
— Мне-то почём знать? — растерянно прошептала Плетнёва.
— А мне вот положено, а я не знаю! Вроде, по всем признакам должен был уж очнуться, а он, вон, лежит молча. Собой меня от пули закрыл — и лежит…
Заплакала и она. Оля и Зина, судя по звукам и шуршанию халатов, которые я различал, успокаивали её наперебой, но без толку.
— Однако, потоп сейчас будет, — пришла сама собой на ум фраза ещё из одного фильма, до которого ещё так долго.
Но в отличие от того будущего оригинала, не меня набросились не с претензиями и угрозами, как на бедного дядю Митю.
— Жив⁈ Жив! Очнулся! — последняя фраза пароходной сиреной раскатилась по коридору, озвученная товарищем Зинаидой.
Я открыл глаза и едва успел тормознуть Оксю, что кинулась ко мне на грудь, укрытую до самого подбородка одеялом.
— Погоди, радость моя. С такими травмами, вроде, обниматься не стоит пока, — мои слова остановили её, и вместо объятий жена обеими руками вцепилась в мои пальцы.
Через несколько минут в палату вбежали один за другим Коля Чарный, Серёга Мальцев, уже не в виде киноартиста, а в привычном, и Александр Васильевич Крылов.
Последним зашёл быстрым шагом товарищ Игнатов. И дверь за его прямой спиной закрылась будто бы сама.
— Ну что, герой, с возвращением! — с воодушевлением, которое было только в голосе, поприветствовал меня «секретарь».
— Спасибо. Что случилось? — мой интерес, как главного фигуранта, был, наверное, вполне оправдан. Поэтому он начал говорить.
— Германские шпионы сперва попытались отравить Оксану. Неизвестная ранее женщина-агент вражеской разведки была замечена товарищем Петровой, которая отреагировала оперативно. После той неудачной попытки Николину решили застрелить, но каким-то непонятным образом с пяти шагов промахнулся агент известный, с опытом и навыками, с какими не промахиваются ни с пяти, ни с пятидесяти, ни со ста пятидесяти.
— Зачем это немцам? — хрипло спросил я, удерживая руку жены. Не был уверен в том, что стальная Оксана Пална не поведёт себя неконструктивно.
— Предварительно — они планировали вывести из игры твою жену для того, чтобы ты разуверился в силах советской госбезопасности, не сумевшей обеспечить ей надлежащую защиту, — скупо ответил он. — И осложнить этим работу по твоей вербовке англичанами и американцами.
— Хороший план, — не сдержалась жена. — И ведь почти сработал. Если бы Ваня на полшажочка всего не сдвинулся, портя товарищу Кацу шедевральный снимок, всё бы вышло у фашистов, несмотря на полусотню в зале и чёртову гору на улице!
— Тише, Оксь, — велел я. — Василий Петрович, какие дальнейшие действия?
— Лежать, выздоравливать, — явно сдерживаясь, ответил после паузы загадочный «секретарь».
— Это вне всяких сомнений, —