Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Вивиана прикинула, что сказал бы по этому поводу Защитник. Получилось что-то вроде: «Женщины редко видят красоту в зеркале или водной глади, чаще в соседке, знакомой, сестре. Ненавидят, не понимая, что отвергают прежде всего собственный образ. В этом трудность — женщин приходится учить любить себя, не маленькое „я“ внутри, спрятанное за тыльной стороной глаз, а всю себя, целиком, от нервной складки на лбу до ногтей пальцев ног. Ты знаешь, что многие недовольны пальцами ног?»

Говорить всё это командир должен был со спокойным и чуть озабоченным лицом, словно обсуждая неурожай ячменя в западных пределах…

Вивиана попробовала было с таким же спокойным и деловитым лицом доложить великолепной, кто она и зачем прислана.

— Стоп, — сказала сида. — Не тянись. Я сторонница порядка и субординации, но не в ванне же! В старые времена, говорят, императоры мылись в банях рядом с рабами и беседовали, как с равными…

В старые времена, если верить книге, которая есть у отца, императоры наряжались рабами и шастали по старому, первому Риму с дубьём, грабили прохожих, лупцевали вигилов, а добычу продавали прямо во дворце. Да, ещё отправляли христиан ко львам. В менее давние времена за один взгляд на священное тело императора могли и голову снести.

Увы, в полном согласии с трудами Платона и Аристотеля, объявление демократии немедля привело к падению нравов — в масштабах большой порфировой ванны. Ангарат, оса несносная, немедленно принялась жужжать, жалить…

— Вивиан, а пока ты отмокала после патруля, тебя хорошо рассмотрели морские сиды? Ну, кроме родинок и волосков на теле?

…и булькать.

Ухватиться правой рукой за чёрную гриву да макнуть поглубже оказалось недолго. Не отпуская, приподнять, дать вдохнуть. Спросить:

— Будешь про меня гадости говорить?

Не услышав ответа, Вивиан окунула мелкую обидчицу снова… Так заканчивается демократия.

Тут опора — гладкая, мокрая, скользкая — рванулась из под ног вбок, по левой руке что-то слегка стукнуло — так, что пальцы разжались, и Вивиана сама погрузилась в воду с головой. Вынырнув, увидела напротив очень сердитые совиные глазищи.

— Не сметь. Трогать. Ребёнка. — отрезала сида. — Учить нужно. Наказывать можно. Бить и топить — нельзя.

Так в ванне закончился период военно-аристократического правления.

Сида развернулась к мелкой.

— Теперь ты. Желаешь после ванны отправиться к отцу, объяснять, что для его задания ты не подходишь, потому что слишком маленькая?

— Нет!

Вивиана кивнула. Ангарат — гордячка.

— Тогда сейчас сама вымоешь свой грязный рот мылом. И всё, будем считать, очистилась. Так, что ещё… Вивиана, не прикусывай губу. Наша ядовитая девчонка — несносная, но хорошая. Почему? Потому, что вывалила тебе все гадости в лоб раньше, чем они расползлись бы по городу. Думаешь, у стен мыльни нет ушей? Ангарат сейчас фыркает пузырями и полощет рот не потому, что сказала тебе неприятное, а потому, что постаралась сделать это побольней. А теперь слушай: сидов-мужчин в порту наверняка не было, а если и были, то…

Немайн осеклась. Вивиан аж поёжилась — настолько цепким и сосредоточенным стал её взгляд. Сейчас её разглядывали в упор, каждый маленький кусочек отдельно и подробно, без торопливый мазков и мечтаний вроде: «а вот бы и мне»… Её изучали, как ценитель — статую на городской площади, разве кругом не обошли.

— Дева-всадница, роста не чрезмерного, но такого, чтобы любой богатырь мог быть уверен в том, что его бок будет надёжно прикрыт — а надо, будет с кем встать спиной к спине. Изящно очерченные цепкие стопы, стройные голени лучшей бегуньи, крепкие бёдра, обещающие надежду на рождение здоровых детей, гибкий и подтянутый живот, который можно охватить, не пробивая в поясе лишние дырки. Грудь, которая есть, а не как у некоторых… — тут сида показала большим пальцем на свою. Рядом печально то ли фыркнула, то ли всхлипнула Ангарат. — А ещё — твоё лицо. Не кукольное, да, зато им вполне можно любоваться и издали, пушистые ресницы, волосы светлее чёрных. Серо-зеленоватые глаза, не ведьминские изумрудные, не мои, слишком холодные, да ещё совиные… У тебя — домашние. Это должны ценить не только мужчины холмов. Так что… Вот итог: мужчины поистине насладились бы таким зрелищем, но не подали бы вида и никому о нём не рассказали бы, а сохранили воспоминание в сердце, как драгоценность. Сиды-мальчишки… а у них бы сразу уши наружу вылезли, сквозь любую маскировку! У девчонок, кстати, тоже, от ревности. Об ушастых моряках судачило бы полгорода, так? Были такие слухи, нет?

— Нет…

— Значит, и не было никого.

Повернулась, погладила по мокрой голове маленькую сероглазку.

— Учись завидовать по-белому. Тем более, ты-то ещё растёшь. У тебя всё ещё будет…

Ангарат задумалась. Внимательно рассмотрела, как Августина вытряхивает из ушей мыльную воду — последствие недавних маканий. Сида совершенно не по-человечески быстро крутила головой и так же стремительно дёргала ушами, отчего с их кончиков слетали тяжёлые, но быстрые капли.

Вивиана мудро прикрыла глаза рукой — а вот внучка аргентария получила-таки мыльной воды в глаз и недовольно зашипела, протирая его кулачком. Правильно было промыть чистой водой из ковшика, но так было жалостней.

Августина бросилась помогать — и немедленно услышала:

— Уши.

— Что уши? — Августина остановилась.

— Можно, я уши твои потрогаю? Дёргать или мять не буду, правда-правда!

* * *

Врать сиды не могут, но, слава Богу, что в латыни, что в местном есть сослагательное наклонение. Даже сейчас серо-зелёные глаза Вивианы недоверчиво прищурены. Скажи ей, что никаких холмовых мужиков не то, что в крохотном Диведе — на всей планете нет, а появятся ли — зависит от шагающей рядышком ушастой-глазастой — не поверит же!

Когда в прогулке по предместью и городу к ушам, не различающим тонкости уличного шума, и к глазам, зорким лишь к тому, на что их доведётся довести, прибавляется скороговорка сероглазой дочери Лорна и раздумчивые замечания лучницы-всадницы, замечать получается гораздо больше — но именно то, что считают примечательным сопровождающие.

Слушая непрерывный щебет Ангарат, стоит помнить, что она — даже по местным меркам ещё ребёнок, и ни ей, ни при ней о многом говорить просто не положено — а о многом сиде не говорят просто потому, что и так ведь всем понятно.

Вот молодая дама, статью смахивающая на Вивиану, разве пониже, и разряженная куда ярче, быстрым шагом догоняет мужчину — и хлоп его ладонью меж лопаток. Тот обернулся, ни говоря ни слова, отвёл-поднял полу военного плаща — тут в них все