Рождение Колосса - Денис Старый

Погоня за ними шла. И это было очевидно. Причем в лес по их следам отправилась не горстка следопытов, а как минимум полсотни матерых мужчин, цепью прочесывающих каждый куст. В темноте то и дело мелькали отблески их факелов. Абсолютно без шансов на то, чтобы оказать им хоть какое-то сопротивление или проскользнуть незамеченными вглубь острова.

Их грамотно обкладывали со всех сторон, словно диких кабанов на охоте. Враги целенаправленно гнали их в одном направлении, вынуждая спускаться обратно к «большой воде» — к океану.

А это означало только одно: нападавшие наверняка уже всё знают про тайную бухту. И никаких лодок там не будет. Эти опытные воины с самого начала забрали или уничтожили все каноэ на побережье, чтобы ни у кого из побежденных не имелось ни малейшей возможности сбежать с обреченного острова.

Ловушка захлопнулась.

А может, враги и не забрали лодки? Эта хрупкая надежда всё-таки продолжала теплиться в сердце девушки. Она не растерялась, не впала в панику и даже не смотрела в сторону невидимого пока моря. Сидя на ветке дерева, она с холодной рассудочностью подсчитывала, сколько примерно воинов отправилось за ними в погоню, каково расстояние между ними и через сколько минут преследователи смогут настигнуть беглецов. Особенно учитывая, какая тяжелая, истекающая кровью ноша висела теперь на шее и спине у казалось бы хрупкой, но на самом деле невероятно сильной женщины.

Она бесшумно слезла с дерева и ободряюще усмехнулась своему полубезумному от боли брату. Наниа ясно понимала, что с высокой долей вероятности окончит свою жизнь прямо здесь, рядом с ним, разделив одну судьбу, словно он был ее мужем. Но ведь их кровное родство — брат и сестра, двойняшки, родившиеся с разницей меньше чем в один день, — значило для их предков и богов ничуть не меньше.

И она снова потащила его вперед. В какой-то момент чудовищная усталость и едкий соленый пот окончательно застлали ей глаза. Девушка уже плохо понимала, что происходит в реальности, а что ей мерещится. Она просто шла и шла вперед, движимая исключительно какой-то невероятной, звериной волей к жизни.

И, должно быть, духи островов сжалились над ней. Вдруг густой лес резко расступился, потянуло соленым ветром. Но впереди показалась вовсе не райская лагуна. Нет, это были совершенно не те белоснежные гавайские пляжи, которые в далеком будущем будут восхищать тысячи беспечных туристов. Это была широкая полоса вязкой, темной прибрежной грязи.

Но девушка упрямо шла к воде, не замечая ничего вокруг. Ее стройные, худые по меркам племени ноги тяжело утопали по щиколотку, а местами и по самое колено, в зловонной жиже, но она не сдавалась, упорно волоча тяжелое тело уже начавшего бредить брата к спасительному океану.

Она не заметила тех глаз, которые с большим интересом рассматривали ее.

Остров Кауаи.

6 июля 1726 года.

Мичман Дмитрий Леонтьевич Овцын первым вывел исследовательский экспедиционный отряд на сушу. Поступал ровно так же, как и ранее, в Америке, на других островах этого архипелага, а ранее на Алеутских островах.

Каких-то особых признаков жизнедеятельности дикарей вокруг видно не было, хотя цепкий взгляд молодого, но подающего надежды, офицера сразу отметил глубокие борозды на влажном берегу. Это говорило о том, что вот здесь, совсем недавно, стояли тяжелые долбленые лодки-катамараны, присущие жителям всех этих островов, названных на картах Гавайскими.

Тут же виднелись и множественные отпечатки босых ног, хотя тяжелые океанские волны раз за разом накатывали на берег, порой столь сильно, что быстро сметали любые доказательства недавнего присутствия человека.

С корабля прибывали одна за одной тяжело груженные шлюпки. Трехмачтовый фрегат «Юнона» встал на якорь в бухте, развернувшись бортом к берегу, и внимательно следил за всем происходящим. Пушечные порты были открыты: при малейшей необходимости артиллеристы были готовы открыть убийственный огонь картечью поверх голов двадцати смельчаков, уже в который раз высаживающихся на эти неизведанные, дикие берега.

— Давай, братцы, живее! Чует мое сердце, что здесь всё просто не будет, — подгонял своих морских пехотинцев Овцын.

Он был молод, даже очень молод для командования таким десантом, но почему-то сам государь-император настоял, чтобы Овцына включили в эту важнейшую экспедицию к берегам Русской Америки и Гавайским островам. Так что теперь быстро ставший мичманом, а еще буквально вчера бывший простым гардемарином, Дмитрий Овцын изо всех сил старался оправдать возложенное на него высокое доверие.

Прямо сейчас бойцы лихорадочно набивали мокрым песком и прибрежной грязью холщовые мешки и выкладывали из них первое оборонительное препятствие — невысокий бруствер. Эта стенка должна была, в случае внезапного и агрессивного нападения туземцев, надежно укрыть русских моряков от первого удара.

Дмитрий Леонтьевич Овцын уже прекрасно знал из докладов других мореплавателей, из тайных, поросших легендами сообщений от самого императора, что самое страшное оружие местных — это тяжелые копья. И то, как эти дикари владели ими — почти сказочно, невероятно метко и смертоносно, — заставляло относиться к ним со всей серьезностью. Мичман строго-настрого запретил своим людям недооценивать как природную храбрость туземцев, так и их воинское мастерство.

Но против организованного укрепрайона, пусть и небольшого, местные воины ничего путного сделать не могут. И в какой-то момент, когда ряды мешков уже начали очерчивать контур будущего небольшого бастиона, призванного удержать плацдарм для высадки трех рот морской пехоты, кусты на краю грязевой отмели зашуршали.

Из темного леса, шатаясь, показались два человека. Это была картина, совершенно ломающая все те напряженные, кровавые ожидания, к которым готовился русский офицер и его настороженные бойцы.

Один из морских пехотинцев, стоявших в охранении у недостроенного бруствера, от неожиданности едва не выстрелил со испугу, когда буквально в десяти шагах от него из густых зарослей папоротника с хрустом вывалились эти двое. Палец матроса уже дрогнул на спусковом крючке тяжелого мушкета.

— Не стрелять! — рявкнул Овцын, резко ударив ладонью по стволу матросского ружья, уводя его в сторону океана.

Никто больше и не пытался стрелять. Да и вышедшие из джунглей беглецы были явно не вооружены. А когда рассеялась утренняя дымка и матросам удалось разглядеть их получше, весь передовой отряд и вовсе оцепенел от изумления, забыв о том, что нужно броситься на помощь. Картина была поистине поразительной: изможденная, с перепачканным грязью и золой лицом темноволосая девушка — считай, совершенно голая, лишь в разорванной