Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов

— Вам не понравится ответ.

— Мне уже давно не нравятся ответы, Павел Анатольевич. Говорите.

Судоплатов посмотрел на остановившиеся часы.

— Уверен, потому и прошу о разрешении совместного расследования. Мои люди готовы немедленно отправиться в Белград для розыска преступников.

Он замолчал и больше не сказал ничего. Тито кивнул:

— Хорошо! Завтра самолет с вашими следователями встретит на военном аэродроме под Белградом мой товарищ, курирующий министерство внутренних дел и Управление Государственной безопасности Александр Ранкович.

11:40

Обед им подали в столовую — просто, без церемоний, без прислуги за спиной: два супа, хлеб, солёная рыба, сыр и графин. Шепилова Судоплатов отправил гостинную и тот пошёл, стараясь не оглядываться. Дверь за ним закрылась тихо, но плотно.

Это была самая долгая часть.

— Вы не будете спрашивать меня про мои отношения с Сталиным, — спросил Тито, берясь за ложку.

— Не буду. Вам сказать нечего, а мне слушать — тем более. Я в силу своей службы знаю о них достаточно.

— Он мне предлагал дважды за год до смерти снять меня. Через вас.

Судоплатов спокойно вытер губы салфеткой.

— Я это знаю. Мало того, был приказ о вашей ликвидации.

— Вы это знали. И не выполнили.

— Я не выполнил потому, Иосип Францевич, что выполнение такого дела — это не поручение, это война. Войны я умею вести. Но я умею и считать. У нас было шестьдесят дивизий у ваших границ, а у вас? Четыре. И вы однажды сказали на весь свет, что нас разгромите. Мы воевали с вами словами четыре года и не выиграли ни разу.

— Потому что я был прав, — сказал Тито.

— Потому что вам было выгодно быть правым, — Судоплатов не спорил. Он просто клал одно слово к другому, как кирпичи. — Я вам скажу, почему я не выполнил. Не из какой-то приязни к вам. У нас тогда шла полоса, когда мы уже готовились к войне на три фронта, и ваш фронт был бы самым лишним. Ваш Белград нам был нужен как окно, а не как яма. Вы были при Сталине тем человеком, который оскорблял нас вслух, но не мешал нам делать дела на Балканах. Это очень полезная роль. Гораздо полезнее, чем мёртвый маршал.

Тито положил ложку.

— Значит, я должен был жить по вашему расчёту.

— Вы жили не по моему и не по его. Вы жили по своему. И это нас спасло от беды. — Судоплатов подался вперёд чуть-чуть, но голос остался тем же. — Теперь я задам вам вопрос, товарищ Тито. Один. Что вы сделали с теми своими коммунистами, которые в сорок восьмом не отступили от Москвы?

Тито не ответил сразу. Взял графин, налил воды себе и ему, хотя тот не просил, поставил графин на место и сказал:

— Ну.

— Расстреляли? — спросил Судоплатов точно.

Тито смотрел в стол.

— Нет.

— Посадили.

— Я не буду говорить цифр, потому что вы их знаете лучше меня. Но я вам скажу, чего вы не знаете. Я не мог их расстрелять. Слишком их было много и слишком близко. — Тито поднял глаза. — Это вам сейчас легко. У вас вон Берия сидит в МВД и подписывает сводки. У вас Абакумов выпущен из тюрьмы и сидит на Конституции, как кот на сметане. Вы этих людей держите при себе руками и не боитесь.

— Я боюсь, — сказал Судоплатов.

Тито остановился.

— Боитесь?

— Конечно, — Судоплатов сказал это так же ровно, как всё остальное, без тени позы. — Не до дрожи в мышцах, а скорее опасаюсь, что они по своей амбициозности могут разрушить все, что я таким трудом создал за эти месяцы.

— Тогда зачем вы затеяли это всё, Павел Анатольевич?

Судоплатов помолчал.

— Потому что другой выход из нашей страны — это снова тридцать седьмой год, только умнее устроенный. Я сидел в том году на своём месте и видел, как это делается. Я не хочу второй раз. Единственный способ — вынуть у себя, у всех, право решать, кто есть кто. Всё. Забрать себе и не отдавать. Это нехорошо. Но это переживаемо.

— Вы стали первым человеком в стране, потому что вам не нравился Сталин?

— Нет. Я глубоко уважаю Иосиф Виссарионовича. Жаль, что к старости им овладела паранойя. Я стал первым человеком в стране, потому что у меня единственного было понимание, о том, кто кого собирается съесть в пятьдесят третьем году сразу после смерти товарища Сталина. Хрущёв, Маленков и Булганин написали её не красными чернилами. Их написал Лаврентий Павлович, который никогда не понимал, что делает. И обе стороны боялись, что я отдам её другой. Я не отдал никому. Я положил её на стол перед Верховным Советом и сказал: выбирайте.

Тито смотрел на него долго-долго.

— Это вы хотите, чтобы я оценил.

— Это я хочу, чтобы вы поняли, — Судоплатов отодвинул тарелку. — Разговор этот не о вашей стране и не о моей. Он о том, что у нас с вами, товарищ Тито, с сегодняшнего дня есть один общий враг. Не ЦРУ. Оно только платит. Враг — те люди в вашем аппарате и в моём, которые живут на том, что будущее закрыто. Пока будущее закрыто, они бессмертны. Я вам даю открытую дверь. Ваша внутренняя политика абсурдна!

Тито откинулся на стуле.

— Значит, речь пойдет о нашем самоуправлении.

— Значит, самоуправление. Я не буду это признавать и не буду осуждать. Я вам скажу другое: у вас завтра это рухнет, потому что вы одновременно раздали заводам свободу, которой они не просили, и отобрали свободу у коммунистов, которых боитесь. Вы решили опереться не на поддержку своего народа, а на диктаторскую политику. Это тупик, товарищ Тито. Не идеологический. Экономический. Рабочие посмотрят на свой совет на производстве, посмотрят на свой кошелёк и решат уехать на заработки за границу.

— Вы это серьёзно?

— Три года назад я бы не сказал этого вслух, потому что мне бы этого не простили. Сегодня я говорю вам это в лицо и с глазу на глаз, и ни один стенографист это не запишет. Это дороже признания независимых профсоюзов. И у вас будет другой выбор, ровно один: либо вы это медленно перестраиваете сами, либо вам это перестроит экономика. — Судоплатов выдержал паузу. — А про ваших коммунистов я больше не спрошу. У вас есть время самим разобраться: выпустить их, вывести их в люди или держать до последнего. Вы умный человек. Вы знаете, что цифры этого дела вам придётся отвечать не перед Москвой. Никогда больше. Перед своими.

Они просидели ещё полтора часа. О чём-то говорили,