Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов

он ввёл свободы. Факт: он открыл границы. Факт: он вернул НЭП. Всё это он называет социализмом с человеческим лицом. А теперь скажите, Пэр, что скажет рядовой советский служащий, когда услышит от нас — не от газеты «Правда», а от «Голоса Америки», от листовки, от письма, — следующее: «Судоплатов разрешил торговать, но не передал вам заводы. Разрешил ездить, но не отдал вам землю. Разрешил валюту, но не отменил колхозы. Свобода без собственности — это долг без возврата».

Он замолчал и смотрел на де Сильву.

— Вы понимаете, что мы делаем?

— Мы вбиваем клин между ним и его собственной опорой.

— Мы переводим его из героя в полумеру, — сказал Даллес. — Героя нельзя убить — он возродится. А полумеру можно просто не заметить. Это дешевле, чище и не оставляет следов, потому что мы не сделаем ни одного шага, который можно назвать провокацией. Мы будем цитировать его собственные декреты.

Де Сильва вынул блокнот.

— Что конкретно вы хотите?

— Операция на три слоя, — Даллес начал загибать пальцы. — Первое: печать. Не «Голос Америки» и не Би-би-си. Что-то новое, эмигрантское, якобы внутреннее. Пусть выходит из Мюнхена, из Парижа, но выглядит так, будто это пишут изнутри. Текучие новости, бытовые истории, жалобы. И аккуратные сопоставления: у крестьян отняли хлеб, а в Женеве торгуют рокфором. Это не ложь. Это отбор правды. Самый крепкий яд.

— Второе?

— Люди. — Даллес указал на фотографии. — Тот, из московского аппарата, нам интересен не как агент. Как канал. У него остались связи в райкомах, которые уже без денег, но с памятью. Пусть через него уходят в Москву вещи, которые не нужно печатать: копии документов, списки сокращённых, письма недовольных. Не нам. Самим себе. Пока.

— Пока?

— Пока мы не решим, в какой момент эти связи станут структурой. — Даллес снова сел. — И третье, самое важное. Молчание.

Де Сильва поднял брови.

— Молчание?

— По Белграду. — Даллес придвинул к себе пепельницу. — Ни слова. Ни намёка. Ни в прессе, ни в листовках, ни в разговорах с югославами. Пусть эта история остывает внутри советской системы, где её будут жевать годами. Мы уже своё сказали, теперь пусть они сами себя едят. Судоплатов обвинит нас — у него нет доказательств. А потом пойдёт проверять своё окружение, потому что любой на его месте так поступит. И вот здесь, Пэр, начинается самое интересное.

— Что именно?

— Каждый, кого он заподозрит, заподозрит его в ответ, — проговорил Даллес негромко. — Он был начальником разведки и диверсантом двадцать лет. Начальники его ведомства не забывают того, что умеют. Через год он перестанет верить своим. Через два — свои перестанут верить ему. И тогда его можно будет брать голыми руками, потому что он будет один.

Де Сильва отложил карандаш.

— Аллен, вы понимаете, что это уже не операция, а стратегия на годы вперёд?

— Я понимаю. — Даллес поднялся и подошёл к окну. За стеклом лежал сентябрьский, ещё тёплый Вашингтон, и по дорожке кто-то вёз тележку с бумагами. — Я всю жизнь работал так, чтобы противник оставался убеждён в нашей доброй воле. Пока он в этом убеждён, он вводит свободы, тратит силы на внутренние споры, отдаёт нам инициативу. Нам не нужно его убивать. Нам нужно, чтобы он остался жив и не справился.

Он обернулся.

— Одно условие, Пэр. Если где-то в этой цепочке всплывёт русский след от нас — прекращаем немедленно. Секретный стратегический план, направленный на распад Советского Союза — да. Второй Белград — нет. Мне не нужен мученик и мне не нужна война.

— Я понял, — сказал де Сильва. — Одна просьба.

— Говорите.

— Дайте мне один канал, которого я не буду знать. Один. — Он смотрел в глаза Даллесу. — Так, чтобы если он раскроется, я мог честно клясться, что ничего не знал.

Даллес улыбнулся — впервые за разговор.

— Вот поэтому я и держу вас одиннадцать лет, Пэр. Хорошо. Один будет. — Он вернулся к столу и собрал фотографии. — Через три дня вы получите список. Мюнхенские издания, швейцарское финансирование, и тот человек в Ленинграде, на которого мы поставим.

— На ленинградского?

— На ленинградского, — повторил Даллес. — Там уже был Каганович. Была своя память. Были свои счёты. Ленинград — это то место, где любая ложь падает на готовую почву. Не зря русские считают этот город городом интеллигентов. Русские интеллигенты как говорил их вождь Ульянов-Ленин — говно! Они готовы верить всему западному, а критиковать свое родное, даже если их правительство право, а наше — нет.

Он погасил лампу на столе и потёр переносицу.

— Идите, Пэр. И запомните одну вещь: Судоплатов нам не враг. Врагов убивают. Он — инструмент, которым мы работаем. Сейчас он строит свою страну. Мы будем строить её вместе с ним — только так, чтобы в итоге эта огромная ядерная держава распалась. К сожалению лишение республик права на выход из состава Советского Союза усложнило нам задачу. Что же, значит развал будет проходить без законных оснований, нам нужно поднять прибалтов, горцев и азиатов. Те с оружием в руках вырвут себе свободу и, отдалившись от социальных благ Советского Союза, угадят в наши капиталистические сети, став рабами банков и кучки нуворишей, с которой мы и будем вести свои дела.

1 сентября 1953 года.

Тито решился посетить Москву инкогнито, опасаясь утечки информации о своей поездке в СМИ. Предупреждение Председателя Верховного Совета Советского Союза Павла Судоплатова оказалось своевременным и потому теракт в Белграде не стал причиной окончательного разрыва отношений.

На аэродроме югославского лидера встречал новый министр иностранных дел Шепилов, который сразу после своего назначения имел разговор с Судоплатовым, попросившим задвинуть заведующего четвёртым Европейским отделом МИД СССР куда-нибудь подальше на незначительную должность (Шепилов не знал подоплеки этой просьбы, но не посмел отказать и Юрий Владимирович Андропов, переведенный в МИД в мае этого года из аппарата ЦК, отправился на незначительную должность в аппарат советского посольства в Северной Корее).

Самолёт сел в 06:40. Шепилов, простояв на сильном ветру на бетонке, продрог на утреннем ветру до костей. Он поднял воротник лёгкого плаща, отказался от предложенного адъютантом стакана чая и смотрел, как выкатывается к дальней рулёжке обычный, ничем не примечательный Ил-14 без опознавательных знаков — только узкая красная полоса по фюзеляжу и на киле регистрационный номер авиакомпании.

Никакого оркестра. Никакого почётного караула. Никакой прессы.

Это была первая инструкция, которую Шепилов получил лично, в кабинете на Старой площади, от человека, занявшего дом номер четыре, и запомнил дословно: «Вы его встретите один. Разговор начнёте сами.