Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Открыть рот я не успел.

— Молчи уже, не порти вечер. Про жилплощадь для Мухиных бумага из обкома завтра будет, через дорогу от вас квартиру выделили. Удачно, что успели на Безымянке дом сдать для инженерно-технических работников, десять семей переберутся поближе к местам службы. Думаю, к обеду уже освободят… И про то, что служишь Советскому Союзу, тоже не говори. Знаю.

Порадовать Мухиных не удалось. Потому что с вокзала примчали три «Эмки» и автобус ЗиС-8. Я такой только в кино видел, да и теперь прокатиться не удалось, потому что нас с Оксаной, Славой, Олей, Вовой и непременным Колей увезли на легковых, первыми, быстро. Новости о том, что от Сызрани шёл эшелон с «тяжёлыми», первыми достигли улицы Куйбышева, и только потом — железнодорожного начальства, поэтому когда со станции начали трезвонить в госпиталь, Крылов ответил, чтоб встречали.

На нас, выскакивавших из машин и летевших к корпусу приёмного отделения, с тревогой смотрели железнодорожники, стоявшие у путей.

— Вона, вона, гляди! Николин сам! Ну, сейчас полетят носилки, точно тебе говорю! — услышал я на бегу возбуждённые голоса.

— Куды?

— С вагонов напрямки в окна, по воздуху! Я, когда первый раз увидел, чуть не перекрестился с перепугу — простыни, как крылья белые, на ветру полощутся, да красные кое-где, страсть какая!

Эшелон прибыл точно в срок, хотя приближавшиеся свистки его предупреждали нас и пугали остальных уже почти полчаса. И с первого взгляда на него из окна у меня будто напрочь выпали из памяти и вчерашний разговор с Игнатовым, и недавний отпуск, и то, что ему предшествовало, среди красного бархата, золочёных рам и мрамора колонн. Потому что работы привалило не просто вагон, а целый эшелон.

Вагоны с широкими проёмами замирали, и к каждому, отмеченному мелом снаружи, подтягивались тали и тросы. Идея писать цифры на стенке пришла Оксане и была полностью поддержана и принята не только на Куйбышевской железной дороге, как говорил Крылов. И понимание встречающих бригад того, с какого именно вагона следовало начинать вырузку, уже спасало жизни.

Первые носилки пошли по тросам вверх, будто бы даже не дождавшись полной остановки состава. Вслед им кричали медсёстры, а одна, спрыгнув на снег, побежала в сторону приёмного, прижимая к груди какие-то заляпанные красным бумаги. Наверное, карточку на шинель или бинты этому, срочного, «горячего красного» по моей старой будущей классификации, забыли приколоть.

Вскакивали на площадки санитары, щёлкали на тросах карабины. Этого я, конечно, не слышал, глядя за тем, как подходили ближе носилки с зафиксированным на них бойцом. Систему «справа налево и сверху вниз» предложил Ненашев, и её тоже уже применяли не только здесь: первый раненый залетал в крайнее правое окно второго этажа, следующий — левее. Когда окна второго этажа заканчивались, выгружали на первый, слева направо, и так дальше по кругу, пока не заканчивались доставленные «лежачие». Простыня на вторых носилках, что шли чуть дальше,реяла на ветру, и красно-бурые пятна на ней проступали сквозь белое, как кровь сквозь снег.

Ходячих выводили под руки — санитары и железнодорожники поддерживали их бережно, осторожно. Кто-то шёл сам, опираясь на палку, костыль или на плечо товарища. Я заметил, щурясь от поднимавшегося Солнца, как из того же вагона, откуда вылетели первые четверо, выносили носилки, накрытые «с головой». Этот скорый поезд довёз не всех.

Трамвайные вагоны, стоявшие в десяти шагах от платформы, принимали ходячих. Я видел, как бойцы рассаживались по скамьям, и лица у них были — разные. Кто-то улыбался, кто-то сразу закрывал глаза, кто-то кривился от боли. И таких было больше.

Первым прилетел перитонит. Жар, без сознания, осколочное, которое не стали трогать в полевом госпитале. Двое суток в пути, с гноем, с кишечным содержимым в брюшной полости. Я видел таких и знал, что шансов у него было немного. А ещё полгода назад — вообще ни единого.

Вскрыл брюшную. Кишечник раздут, петли в налёте, гнойные и кровавые сгустки в нескольких местах. Найти в таком разнообразии небольшую железку — задачка со звёздочкой. И, если её не решить, звёздочка достанется этому парню, фанерная. Осколок сидел под сигмовидной, окружённый зревшим абсцессом. Я вскрыл его, промыл, дренировал. Физраствор, тёплый, много. Хорошо, что теперь в нём не было такой нехватки, как в августе. Резиновые груши отсосов хрипели, выбирая излишки из живота живого человека. Облака стрептоцида укрывали ткани, как закончившаяся утром метель.

— Оля, закрывай! Следующий!

Второй за сегодня осколок снаряда прятался от меня в черепе молодого лейтенанта. Вдавленный перелом, сдавление мозга, как и довезли-то такого? Наверное, тоже очень хотел жить. Я сделал разрез, откинул кожный лоскут, проделал фрезевые отверстия обычной ручной дрелью, завизжала струной пила в кости. Осколок металла сидел между полушариями, как-то удивительно ровно, деликатно даже, не разворотив лобных долей, как мог бы, а осколки кости остановила твёрдая мозговая оболочка. Невероятное везение, второе подряд сегодня. Уложил на место фрагмент кости, надвинул кожный лоскут. Если не разовьётся отёк — должен выжить.

Третьей оказалась ампутация, высокая, выше плечевого сустава. Правая рука была размозжена и обожжена так, что сохранять там было нечего, изделия нашего протезного цеха просто не к чему было крепить. Ключица, часть лопатки, одно из верхних рёбер… Чем же тебя так, браток? И обгорел ты сильно. Но ничего, Серафимыч обещал того и гляди порадовать ранозаживляющей мазью, которая станет не только первой помощью при ожогах, но и вообще отличным подспорьем. Здесь пока витамины и ускоряющие регенерацию тканей компоненты не смешивали. Но очень скоро начнут. Главное, чтобы ты, браток, дотянул…

Конечно, после такого было ни до каких на свете концертов, потому что хотелось одного — лечь. Или сесть. Или просто уткнуться лбом в угол и уснуть стоя. Но, к несчастью, теперь моя работа заключалась не только в том, к чему я привык за две жизни, и слово, данное товарищу Игнатову, я обязан был сдержать.

Усилия, казавшиеся нечеловеческими, были вознаграждены: стоять у стены не пришлось, нам с Оксаной оставили два места у первом ряду. А ещё ей оставили синее бархатное платье, и появление военврача второго ранга в актовом зале никто, кажется, и не заметил, потому что взгляды мгновенно впились в военврача третьего ранга, а ещё в шедшую следом санинструктора