Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

— Виммера все знают, — пояснил я. — Его вечно дёргают к тяжёлым высшим офицерам у самой передовой, к тем, кого перевозить нельзя. У него особый пропуск. Нас пару раз остановили и тут же пропустили.

Вилли, увидев отца, завозился в углу, замычал громче сквозь кляп и вытаращил глаза. Виммер повернулся на мычание и поглядел на связанного сына. Губы его сжались, брови сошлись к переносице, и ни радости, ни отцовской муки я в этом лице не увидел. У меня внутри ёкнуло. Неужто Вилли соврал, и старик ему никакой не отец? Хороша тогда вышла бы ошибочка. Впрочем, никуда ты, старый, теперь не денешься, Пьетро оперировать всё одно придётся.

Но нет. Сын все же… Виммер подошёл к Вилли и спросил коротко:

— Ты что же, ранен?

Вилли замотал головой. Отец постоял над ним, окидывая взглядом, будто не верил, а потом снова заговорил, но как-то отстраненно:

— Я никогда в тебя не верил, Вильгельм. Считал никчёмным. Так оно и вышло. Хотелось бы мне ошибаться, но я не ошибся. Посмотри на себя. Ты простой шофёр. А теперь ты ещё и пленный шофёр. — Он помолчал. — Не бойся. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, ведь ты мой сын и я обязан. Но знай, что ты меня очень, очень сильно разочаровал.

Вилли зажмурился, и из-под век его поползли слёзы.

— Чего он сказал-то? — Ванька переводил взгляд с отца на сына.

— Назвал балбесом, — перевёл я по-своему. — Сказал, мол, непутёвый ты.

— Ишь ты. Тёпленькая встреча, семейная, — хохотнул Ванька и тут же спохватился: — И чего ты там стоишь, старый хрен⁈ Цел твой отпрыск! Раненый у нас тута! Иди смотри! Ну!

И, ухватив доктора за рукав, потащил его к Пьетро.

Виммер осматривал Пьетро, как нам показалось, тщательно. Попросил его приподнять, размотал нашу повязку и ощупал спину вокруг раны, потом достал из сумки стетоскоп и выслушал грудь с обеих сторон, справа и слева, подолгу задерживаясь на каждой точке. Посчитал пульс. Затем опустил рукава и выпрямился.

— Оперировать я отказываюсь.

— Что? — Я шагнул к нему.

— Здесь отказываюсь. Здесь я его только убью. — Голос Виммера звучал удивительно ровно, даже блёкло, будто он вёл утренний обход в своем госпитале. — Пуля осталась внутри, канал уходит под лопатку. Где она остановилась, я вам без снимка не скажу, а гадать в таких делах не намерен. Полезу вслепую, вскрою плевру или зацеплю сосуд, и он умрёт у меня под ножом. Мне нужен снимок. Нужен свет, стол и наркоз, ведь от такой боли он испытает шок, а бороться с шоком здесь мне нечем, тут ему даже кровь перелить не из чего. Здесь могу лишь рану обработать и перевязать. Резать не стану. И все…

Из этой речи я понял не всё, но вполне достаточно.

— Убьёте, так? Тогда я убью вашего сына, — холодно сказал я. — А потом вас. Если вы сыном не слишком дорожите.

Вилли в углу издал сдавленный звук. А Виммер даже не моргнул.

— Если вы убьёте моего сына сейчас, вам больше нечем будет на меня воздействовать.

— Верно, — согласился я. — Поэтому он умрёт у вас на глазах.

Мы смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда. Хирург явно просчитывал меня. Вернее, пытался.

— Мой сын не слишком умный парень, но я дорожу им…. и вас не обманываю, — проговорил он, наконец. — Делайте с нами что хотите. Станете заставлять резать его здесь, я вам гарантирую, он умрёт. И тогда вы всё равно убьете и меня, и Вилли.

— Хорошо. — Я кивнул. — Оперировать будете не здесь, а в своем госпитале.

— Что⁈. Вы с ума сошли!..

— Раненый говорит по-немецки. Свободно, как вы. Форма на нём ваша, вы её видели. Раненых вроде него вам за ночь привозят десятками, я видел. Назвать как — сейчас придумаем.

Я постучал по голове в подтверждение своих слов. Мол, доктор, я придумал, как вытащить вас сюда — и пациента могу внедрить, если понадобится. А мне уже очень даже понадобилось.

— Раненых оформляют, — возразил немец, не тратя никакой энергии на жесты или хотя бы интонацию. — У каждого документы, жетон, карта.

— Ночью привозят и мёртвых. Тех, кто умер в пути, которых ещё не внесли в ваши списки. — Я смотрел ему в глаза. — Вы врач, вас к мёртвым без пропуска пустят. Придумайте, как поменять их.

Я поводил рукой между Морелли и пустым местом рядом с ним, подразумевая неизвестного покойника. Виммер вполне меня понял.

— Вы предлагаете мне авантюру, подлог. Я рискую репутацией. Нет, ставка — моя жизнь!

— Если не согласитесь, вы рискуете сыном. И жизнью заодно тоже. Выбирайте.

Вилли, слышавший каждое слово, заерзал в углу и всё что-то бубнил сквозь кляп, и в мычании можно было разобрать одно и то же слово, повторяемое раз за разом. Фатер. Отец.

Я вынул у него кляп.

— Отец, прошу тебя! — выпалил Вилли, давясь словами. — Сделай, как он говорит! Хотя бы попытайся! Тогда у нас будет шанс, у обоих!

Я смотрел при этом на старика. Удивительно, но страха ни в его лице, ни в повадке так и не было. Но при виде трясущегося сына что-то в этом сухаре все же сдвинулось, и складки у его рта сделались глубже.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Я попытаюсь. Но запомните, русский. Если меня раскроют, умрут все. И он, и я, и… Вилли.

— Значит, сделайте так, чтобы его не раскрыли. Вы там главный. Вот и придумайте.

* * *

К госпиталю мотоцикл с Пьетро и Виммером подъехал в самый разгар очередной ночной выгрузки раненых.

У крыльца бывшей школы стояли два грузовика, санитары таскали носилки, кто-то постоянно стонал, слышались короткие команды, и в этой сутолоке мотоцикл затерялся, встав в общий ряд, никого не удивив.

— Тяжёлораненый! — проговорил Виммер выбежавшему санитару, кивая на коляску, где обмяк Пьетро. — Ранение в спину, пуля внутри. В операционную, на стол, немедленно.

— Слушаюсь. А документы, господин оберштабсарцт? Писарь спрашивает всех с этой