Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов

— Третье.

Ранкович ответил не сразу.

— Третье, товарищ Тито, — это не ко мне. Третье — к нему, — и он, не поднимая руки, скосил глаза на Джиласа.

Милован Джилас был человеком, ради которого Тито когда-то в сорок четвёртом году пошёл наперекор всему аппарату, и человеком, который в пятьдесят третьем всё чаще оказывался правой рукой и левой рукой одновременно. Он сидел в кресле свободно, даже картинно, и первые два вопроса слушал так, будто они его вообще не касались.

Тито ждал от него ответа. Он его не получил.

— Ты хочешь услышать от меня, что мы ошибаемся, — Джилас улыбнулся. — Я не буду этого говорить, потому что не думаю так. Наша модель — единственная альтернатива тому, что делается в Москве. Если мы признаем, что она не работает, — что нам останется? Коминформбюровский социализм? Ты сам от него ушёл, и это было правильно. Я не соглашусь, что надо идти назад.

— Я не спросил про рассмотрение движения назад. Я просил ответ. Что мы скажем людям, когда уровень жизни окажется ниже, чем у них?

— Мы скажем им правду. — Джилас пожал плечами. — Что мы — страна маленькая и что мы отдали независимость за свободу. Это политический факт, и он стоит того, чтобы его признать.

— И сколько лет люди будут это терпеть? — спросил Тито.

Джилас молчал. И это молчание было красноречивее любого ответа, потому что Тито впервые увидел перед собой человека, которому его собственные убеждения не мешают ни на секунду, и у которого в запасе не было ни одной арифметики — только вера в то, что правильное должно работать само.

— А по заводам? — Тито не отпустил. — Большой завод против бедного. Что делать?

— Дать сильным расти и не мешать. Потом сильные подтянут слабых. — Джилас сказал это быстро, как говорят то, что повторяли много раз.

— То есть при равных правилах они никогда не догонят. — Тито не спрашивал. Он утверждал. — Потому что у сильных сырьё, дороги и завод, а у слабых ничего этого нет. У них есть только просьба к нам. Разве это не одно и то же, что мы имеем в своей партии?

Ранкович в этот момент коротко хмыкнул. Один раз. И ничего не сказал.

Джилас этого хмыканья не простил и потом это припоминал долго.

Эдвард Кардель, инженер по образованию и человек, к которому Тито в экономических вещах прислушивался больше, чем к кому-либо, сидел с блокнотом и что-то в нём чертил, пока говорили другие. Когда очередь дошла до него, он закрыл блокнот и сказал:

— Я отвечу не на его вопросы. Я отвечу сначала на свой. — Он посмотрел на Тито. — Если вы, товарищ Тито, спрашиваете нас об этом, значит, вы уже говорили с ним не в первый раз и не в первый год это слышали. Скажите прямо: вам нужен наш совет, или вам нужно, чтобы кто-то из нас это произнёс, и тогда вы это произнесёте сами?

В террасе стало тихо. Джилас поднял голову.

Тито не отвёл взгляд.

— Мне нужно знать, кто из вас уже думал об этом и сколько лет молчал.

Кардель тогда ответил так, как умел только он: не спором и не комплиментом.

— По первому вопросу я согласен с Ранковичем: связка «совет — директор» у нас безответна, и никакие формальные поправки её не сделают ответственной. Нужен другой механизм: либо совет избирает директора и его же снимает, и тогда совет отвечает за провал вместе с директором, либо директор отвечает перед вышестоящим органом и тогда он не подотчётен совету. Третьего не бывает. Всё остальное — самообман двух-трёх лет.

— По второму. Разница между сильными и слабыми объективна, и её нельзя убрать без общего фонда. Нужен централизованный механизм выравнивания — не командный, а распределяющий. Если мы этого не поставим, у нас через десять лет будет собственный класс директоров, которые живут лучше рабочих на своих же заводах, и тогда нам придётся объяснять людям, что это и есть социализм.

— По третьему, — Кардель помолчал, — ответить я могу так: мы не скажем ничего. Не потому, что не захотим, а потому, что любая фраза, которую мы произнесём вслух, будет означать одно: уровень жизни не будет подыматься линейно, и это придётся объяснять на фоне того, что в Москве говорят о нашем развале. Мы не сможем этого объяснить без того, чтобы признать, что у нас рядом огромная страна, живущая по-другому, и что её выбор не стал ни для кого простым. А такое признание стоит дороже, чем мы сейчас готовы заплатить.

Он закончил и добавил:

— И последнее. Он вам сказал это не как враг и не как друг. Он сказал, потому что ему самому нужно найти в своей стране аргумент против тех, кто хочет решить всё из Москвы. Мы для него — не союзник, товарищ Тито. Мы для него — пример, который он может показать своим. Только это надо понимать правильно: он показывает нам то, чего надо избежать.

* * *

Они просидели до двух часов ночи. Никаких решений не приняли — Тито этого и не хотел. Он хотел услышать, кто из них работает с реальностью, а кто с воздушными замками, и теперь услышал.

Ранкович отвечал по всем трём вопросам и во всех трёх был прав осторожно и неприятно. Джилас не ответил ни на один и не заметил этого. Кардель ответил не на вопросы, а на вопрос о вопросах, и от этого ответ был самым честным из всех.

Когда расходились, Джилас задержал Тито у двери.

— Ты перед никого из нас не поддержал, — сказал он без обиды. — Скажи честно: он на тебя давит?

— Нет, — ответил Тито. — Он на меня не давит. Он меня только спросил. И вот это хуже.

Он остался на террасе один. Зажёг свет и, стоя у окна, вслух повторил ту самую фразу, которую привёз из Москвы, — не как признание и не как приговор, а как напоминание себе, что теперь он не сможет о ней забыть:

— «Или вы это медленно перестраиваете сами, или вас самих сметет с доски истории экономика».

Он погасил свет и пошёл спать. Утром ему предстояло сказать Политбюро о создании комиссии по внутрихозяйственным отношениям — сухой бюрократической комиссии, назначение которой он собирался скрыть под словом «совершенствование». Он знал, что это половинчатость. И знал, что другого способа начать у него сейчас не было.