Павел Судоплатов - попаданец из будущего - Вадим Владимирович Чинцов
Тито закрыл папку и вылил сливовицу в раковину.
Он не собирался садиться на подоконник и признавать чужую правоту. Он был слишком стар для этого и слишком хорошо знал, как выглядит чужая правота со стороны: аккуратная, чистая, выглаженная — и невыполнимая, потому что у него, в отличие от них, была страна, которую он вёл через раскол, через коминформовскую блокаду, через две границы и одну угрозу вторжения. Он не мог просто изменить линию партии и начать с чистого листа.
Но одно он знал теперь точно и уже не мог от этого отмахнуться.
Судоплатов не спрашивал, права ли его политика. Он спрашивал другое — имеются ли у неё ответы на то, что случится через десять лет. И у Тито сейчас не было ответа, кроме самого себя.
Он сел к столу, взял свой рабочий блокнот и на первой чистой странице написал три пункта — те самые. Первый: кто отвечает за решение. Второй: как быть с разницей между богатым заводом и бедным. Третий: что предъявить людям, когда уровень жизни окажется ниже, чем у соседей.
И приписал ниже, коротко, как писал для себя, а не для бумаги:
«Он прав в одном. Если я не придумаю ответа раньше, чем его придумает время, то не важно, чтó будет прописано в моих планах».
Он захлопнул блокнот и позвонил, чтобы собирали Политбюро на десять.
С этого утра в Белграде стало нормой ещё одно совещание — закрытое, без протокола, — которое решили не собирать слишком часто и о котором не знали остальные товарищи.
Собирались не в Белом дворце. Тито специально выбрал для этого Ужичку — старый дом с длинной террасой, где сорок первого года он принимал своих, без охраны и без аппарата. Здесь не было ни стенографистов, ни машин, которые могли бы случайно остаться включёнными. Пригласил он троих: главного теоретика самоуправления в Югославии Эдварда Карделя, Председателя Союзной народной скупщины Милована Джиласа и куратора силовых структур и органов государственной безопасности Александра Ранковича.
Он позвал их на «разговор о хозяйстве», хотя хозяйство было только внешним поводом.
Заняли места на террасе, при открытых окнах — сентябрь в Белграде ещё позволял сидеть без верхней одежды. Подали кофе, потом Тито попросил принести бренди, потом всё равно отставил рюмку. Он не любил говорить о серьёзном с алкоголем в руке: слишком часто после таких разговоров ему наутро приходилось отменять сказанное.
— Я вернулся из Москвы, где встречался с руководителем Советского Союза, — начал он без предисловия. — О поездке вам говорить не надо, вы всё знаете. Скажу только об одном разговоре. Не о визите. О том, что мне было сказано.
Джилас откинулся в кресле — сразу напрягся, но вида не показал.
— Судоплатов? — спросил Кардель коротко.
— Судоплатов. И, между нами, — Тито поднял палец, — он единственный человек из Москвы за восемь лет, который говорил со мной не как с предателем и не как с врагом. Это не значит, что он мне друг. Это значит, что он говорил по делу.
Он помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил ровно и без интонаций — так он всегда излагал неприятное:
— Он поставил три вопроса. Первый — кто у нас отвечает за решение на предприятии: рабочий совет, директор или никто. Он говорит — никто. Второй — что делать с тем, что сильный завод богаче слабого, а мы это называем стимулом. Третий — что мы скажем людям, когда через десять лет наш уровень жизни окажется ниже, чем у соседей, и где будет виноватый. Я не привёз оттуда ни договора, ни гарантий. Я привёз эти три вопроса. Сегодня хочу услышать по каждому.
Секунду никто не говорил. Потом Ранкович поставил чашку.
— Начну я.
Александр Ранкович был человеком, который с 1945 года держал в своих руках и партию, и милицию, и, говоря откровенно, половину всей нашей госбезопасности. Он не любил самоуправление не потому, что был догматиком, а потому что был практиком. Все шесть лет он молчал при обсуждениях рабочих советов, и Тито знал его молчание очень хорошо.
— Первый вопрос — кто отвечает, — сказал Ранкович. — Отвечаю я. На бумаге это коллегия, на деле это я, потому что я подбираю директора, я знаю, откуда у него картотека, и я знаю, что с ним будет, если он провалит. Совет выбирает. Я утверждаю. Значит, за решение отвечает не совет. Значит, он не решает ничего, кроме того, что я согласен подтвердить или отвергнуть.
Он оглядел всех по очереди и сказал ровно, без вызова:
— Мы шесть лет рассказываем рабочим, что завод — их. Мы шесть лет держим концы в своих руках. Товарищ Тито, я не хвастаюсь этим. Я сообщаю. Если это признать — нам придётся либо отдать советам настоящее управление и потерять кадровый отбор, либо признать вслух, что самоуправление у нас есть в газетах, а не в цехах. Я готов отвечать за отбор кадров, я всегда отвечал. Но я не могу отвечать за решения, которые формально принимает не мой человек.
Тито смотрел на него долго.
— Второе.
— Второе — нищий завод и богатый завод. — Ранкович чуть подался вперёд. — Мы отдали часть прибыли коллективам, чтобы у людей была прямая заинтересованность. Хорошо. Но теперь один завод в Словении строит себе дом культуры и восемнадцать новых квартир в год, а завод в Боснии ходит на выплаты вовремя и едва держится на военном заказе. Они не станут равными никогда. И люди это уже заметили: и те, и другие. Одни говорят — мы умные, нам так и надо. Другие говорят — это раздоры, это не социализм. Через пять лет будет одна и та же фраза в обеих республиках: центр виноват. Сейчас я её слышу в Боснии. Уже слышу и в Македонии.
— И что предлагаешь?
— Прежде чем отдавать прибыль коллективам, надо определить, что эти коллективы производят своими силами, а что получили от государства в наследство. Хотя бы по средствам