Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Вивиан этому просто удивилась, а Защитник отметил: вероятно, привыкла к врачам-евнухам. Он даже сообразил, почему так случилось: выслуженное кольцо явно служило поводом для самой дикой зависти — в особенности у тех женщин, что тоже пытались взлететь, да не смогли подняться так высоко…

— И при этом она болтает на местном, точно родилась в здешних холмах, — заметил он.

Вивиан покачала головой.

— Нет. — сказала. — Нет, мой Защитник.

Клотен видел, как ей хочется, чтобы это «мой Защитник» было не просто сочетанием признания присяги и ранга. Только раньше в этих словах у Вивиан всегда проскакивала печаль о невозможном, а теперь — надежда и какое-то лихое веселье. Словно бы грешить собралась со своим командиром! Хорошо хоть, не прямо сейчас…

Потому вопрос о том, что сотворила пришелица, на сей раз более ушастая Немайн, чем великолепная Флавия, с его девой-всадницей, правитель Диведа оставил на потом, а теперь попросту вопросительно поднял бровь.

— Местный ей не родной, — пояснила Вивиан. — Совершенно точно. Вот она я — родилась в городе, но выросла именно в холмах, и потому скажу: болтает сида на нём здорово, но про простые вещи. Когда дело доходит до сложных, она не вставляет в речь слова из других языков, не пытается передать что-то описанием — просто уходит в ирландский, в латынь, на которых она знает много непонятных мне слов. А вот родной… не поручусь, но молилась она по-гречески, и когда стало совсем сложно — когда говорила с механиками — то на него и перешла, и хотя я ничего уже не понимала, было в её словах что-то… вот как если песню не петь, а рассказывать, в ней всё равно остаётся что-то песенное, правда?

Клотен кивнул. Поэтика — так это называется, и очень трудно переносится с одного языка на другой, разве только это уже и не вовсе разные языки, а говоры внутри одного…

Вивиан между тем рассказывала, как и с механиками дошло до рисунков и записок на пергаментной скоблёнке, всадница решила было что и здесь ушастая нахваталась по верхам… когда верхушка коллегии механиков вдруг смолкла — и после витиеватого извинения склонилась в поясном поклоне.

Они Немайн, оказывается, не отходя от наново разобранного насоса, экзамен устроили! Сперва гоняли как ученицу, потом как подмастерье, потом как мастера… А потом она им показала какую-то запись, в которой числа — не неизвестные, а известные, но произвольные! — заменяются буквами, и с которую здесь, в Моридуне, никто применять не умел. И в Африке тоже никто, да и в самом Константинополе таких можно перечесть по пальцам: говорят, есть старый механик, что преподаёт в императорском университете, который за мудрость и заслуги давно пожалован высшей степенью сенаторского достоинства, да несколько его особенно одарённых учеников.

— А вот в коллегию они её брать не хотят. — сообщила Вивиана. — Потому, что брать надо будет сразу главой-магистриссой, потому что у них нет никого лучше, а потом гнать всех прочих в ученики… а они своё дело знают и выполняют хорошо. Говорят, беда в том, что слово «механик» стало означать два разных, но схожих дела… Я так понимаю, это как у моряков: главный на корабле — капитан, но если он ходит вдоль берега от Диврина до Лланелли, то он наутарий, может подняться до почётного гражданина, но и только, а если через океан, в Бургидалу Аквитанскую, Лузитанию или Африку — он навикулярий, и может стать равен лучшим из всадников.

Защитник улыбнулся. Вивиан чуть-чуть преуменьшила ситуацию — как среди моряков, так и среди механиков. С моряками просто: в империи капитаны и владельцы кораблей дальнего плавания стоят выше всадников и ниже сенаторов. В Диведе, где все сенаторы — это правитель с роднёй, морская элита и считается равной лучшим всадникам, и даже не жалуется — слишком много общих дел. Правда, это не мешает им добывать себе кольца-печати, по статусу лишь самую чуть не дотягивающие до сенаторских.

С механиками дело обстоит куда размашистей.

Даже нынешний глава, бывало, сквозь зубы. но признавал: его коллегия, на деле, это, скорее, техниты — те, кто освоил навык, искусство, но не довёл его до уровня постижения. Так же как люди, что читают Писание: неграмотный видит закорючки, и едва научившийся разбирать слова ценит буквы священной книги и готов умереть за единственную — лишь бы была верно начертана. Образованный видит слова и предложения, и играет трактовками, как выдра камешками: вырывает из текста, перетасовывает, остроумничает, как юрист в суде — так, что можно поверить будто апостол или даже Спаситель имел в виду не то, что говорил или писал. Из-за таких весельчаков не продохнуть от ересей. Но и те, кто почитает буквы, и те, кто играет словами, неправы. Истинно понимать Бога сами люди не могут — неважно, через верность буквам или попытки выжать из текста больше, чем написано.

— Мелки! — поднимал палец старый механик, и становился похож на бродячего проповедника, какие в эти времена почти перевелись, но изредка ещё встречаются на землях Британии. — Мелки мы, человеки, для такого понимания. Сверху должно придти, пролиться в эту чашу!

И тыкал пальцем в морщины на лбу.

Только если чаша мала, много в неё не наберёшь, даже если таинственное знание и рухнет на тебя водопадом. Потому настоящего механика готовить долго. Потому их почти нет, но Деметия — тогда ещё не Дивед! — некогда знала одного. Клотену о нём в детстве отец сказки рассказывал.

Не об одном из тех, кто умеет содержать и использовать механизмы, кто может воспроизвести известную машину по образцу. Так, по образцам, люди строят и дома, и города…

О том, кто мог отвести от народа или войска беду, изобретя машину совершенно новую, невиданную. Или — возвести совершенно новый, невиданный город. Или храм.

О местной коллегии, тех, кого тренировали при легионе, Ноуи отзывался так: 'Они подобны колесницам: умеют ходить только по дороге и сразу застревают, стоит вывернуть в поля. Они подмастерья, которых называют мастерами, потому что настоящие слишком редки — ведь кто согласится, чтобы его дом строил недоучка? Беда в том, что других нам взять негде. Давно, как бы не при Константине Великом, губернатор нашей провинции обнаружил, что в шахтах близ Луэнцина более не добывают золото, хотя жила не иссякла. Был ли губернатор честен, или был он вор, заботился о казне провинции или о собственной — это его обеспокоило, и он поспешил узнать, что случилось. Оказалось, что в золотые шахты