Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Эйлет, дочь Давида, начальника дорог области деметов, который сейчас принято звать Диведом, не обычная и не каждая. Она потому и назначена вкушать лосося, что умеет расслышать и разобрать каждое слово, которое произносят за столом для переговоров, сквозь шум огня и россказни воителя — если не ушами, так глазами, по губам. Услышать, запомнить, и точно пересказать отцу, а уж он решит, что и как сообщить Защитнику.

В детстве это была игра в «кушающую-слушающую».

Тогда Эйлет впервые услышала слова «харизма» и «талант».

Позже — стало частью семейного дела, вроде готовки для важных гостей у Гвен.

Теперь Эйлет, пожалуй, первый раз в жизни исполняла государственную службу — и она ей нравилась, как пряный вкус рыбы, как острые слова за столом для переговоров.

Вот святой отец отложил надкушенную булочку, отставил кубок со сладким вином и смотрит, как сида-римлянка ест рыбку. Оказывается, ему по уставу не положено крепко ужинать, если в этот же день плотно пообедал. Зато проголодалась ушастая великолепная. Она точно не самозванка: мало того, что сиды не врут, так весь город видел, как ей механики всей коллегией в пояс кланялись! Зато в кубке у неё вода, приправленная, по-солдатски, уксусом. На предложение простить по-христиански ближних своих, допустивших ошибку, отхлебнула, не скривившись, свою кислятину и уточнила:

— Ошибка была в том, что вместо беззащитной холмовой девочки травить взялись меня?

— Никто никого не пытался травить. — заметил отец Луций. — Просто брат Марк высказал своё удивление твоей необычностью несколько неподобающим образом.

Немайн улыбнулась.

— В Александрии, например, — сказала она, — после такого обвинения меня бы, скорее всего, толпа растерзала. Как Ипатию. А в Константинополе могла бы за обвинителя взяться — если бы тот посмел раскрыть поганый рот против Евдокии-Афинаиды или Пульхерии.

Италиец никак не показал, что удар не то, что попал, но вообще пришёлся в цель. Только чуть поменял позу.

— Но здесь Моридун, да и ты — не язычница, как Ипатия, и не императрица, как жена и сестра Феодосия Младшего.

— Но вы этого не знали. Иначе сразу начали бы с «краденого» младенца. Тоже ошибка?

Отец Луций печально смочил булочку в вине.

— Это вообще самоуправство нашего бретонского переводчика. — буркнул он. — Ты ему сначала понравилась, там, на площади. Помнишь?

Немайн кивнула. Эйлет вспомнила: именно бретонец начал перечислять достоинства и недостатки сидов — совершенно человеческие.

— Вот. Только он тебя по своим легендам мерил, и когда несчастная женщина ему рассказала на исповеди…

— Он что, рукоположенный священник?

Кивок.

— Один из четырёх на миссию. На весь город, на всё это…

Луций Нератий неопределённо махнул рукой, но Эйлет чётко считала с губ не слетевший звук, первый в слове «королевство». Поняла — строгий и симпатичный приор считает их, диведцев, за варваров. А бриттские монастыри на южном и западном берегах — то ли еретиками, то ли самозванцами. От этого понимания на дочь Давида ап Ллиувеллина такая злость накатила, что она от злости аж зубами щёлкнула! Чуть-чуть язык не прикусила.

— Так вкусно? — приторно-ласково поинтересовалась медичка. Гадина! Наверняка же понимает, что мешает работать, у неё же свой дар есть, целительский… Всё равно завидует. Чему?

Эйлет отложила обнаруженный факт, который нужно запомнить и расследовать потом. Сейчас ей нужно было ловить движения губ за далёким столиком. Немайн уже начала отвечать святому отцу…

— … скорее самоуправляющаяся провинция. Император Гонорий ведь не исключал диоцез Британия из состава империи, просто велел местным жителям защищать себя самим. Они как-то справляются, и даже ухитрились остаться больше римлянами, чем я от них ждала. Так что — если мне разрешат, я останусь тут жить. Заведу дело. Если получится — семью. С другой стороны, обосновываться там, где придётся постоянно ожидать удара в спину — неумно.

Она замолчала и принялась за очередную рыбную корзинку — уже чуть остывшую, но оттого лишь ярче заигравшую оттенками приправ. Приор молчал, видимо, не желал признавать за собой подлость. Ждал, пока великолепная продолжит. Та, прожевав, задумчиво сообщила:

— Ещё бы сметанки…

Приор не понял, а Эйлет снова чуть язык не откусила. В латыни слова-то такого нет, как и для сливок!

— К этой рыбке хорошо бы подошёл сметанный соус. — попыталась объяснить сида. — Или кислое молоко. Или самый простой солёный сыр…

Она легко перемешивала местные и греческие слова — с латинской заправкой выходил тот ещё салатик. Очень лёгкий, очень понятный для хорошо выученной девушки из Моридуна. Уже в Городе Легиона, где моряков поменьше, а воинов побольше, её поняли бы не без труда. Отец Луций же попросту развёл руки.

— Могу я попросить тебя вернуться к языку Цицерона и Боэция? Я понял только то, что в нём нет слов для местной кухни.

— Да, римляне привыкли к плодам более южных земель, но и то, что родит здешний край, можно приготовить очень вкусно. Так же, как и простые продукты, разрешённые бенедиктинским уставом, не так ли?

Приор принял укол с тонкой улыбкой.

— Мы стараемся спасти свои души и души ближних, но сказать, что мы безгрешны — впасть в гордыню сатанинского размера. Голодному и чёрствая корка покажется манной, так что целью ограничений, наложенных на монашествующих является не столько лишение их радости от вкушения пищи земной, сколько способ притушить телесные страсти. Мы, конечно, не только то, что мы едим, но, регулируя пищу, мы облегчаем братии преодоление многих искушений.

Они перебрасывались словами и, временами, улыбками. Временами — поднимали чаши, скупо смачивали горло водой и вином. Они не доверяли друг другу и не очень-то хотели договариваться. Им казалось удобней, чтобы другая сторона ушла куда-нибудь, как те же гаэльские монахи.

Приор очень хвалил Город Легиона и заверял, что форма ушей в Карфагенской поместной церкви никого не удивит, там привыкли даже к людям с чёрной кожей, а тут всего-то глаза и уши. Опять же, он всегда готов написать рекомендательное письмо…

Флавия Немайн, снова больше римлянка, чем сида, раз за разом напоминала: кое-кто ещё не организовал публичное извинение от брата Марка, не компенсировал ошибку переводчика миссии и не предложил никаких обеспечений или выгод. С каждым повторением её лицо… не твердело, не огорчалось… скучнело, вот!

Эйлет слушала — и у неё начинал заходить ум за разум. Отец Луций говорил так красиво и убедительно, что хотелось ему верить. Очень хотелось, только вот безыскусные, повторяющиеся напоминания Немайн были