Моридун - Владислав Артурович Кузнецов

Губернатор велел пробить новые шахты недалеко от старых, надеясь, что в них найдётся достаточно золота, чтобы оправдать труды, и хотя бы кормить горняков и их семьи. Ему совершенно не нужны были отчаявшиеся, голодные, храбрые люди. Трусы-то под землю не лезут, страшно.

Когда мастера легиона — те самые, которые могут содержать машину и даже собрать её подобие, люди дотошные и трудолюбивые, подобрали места для новых работ, оказалось, что там уже копали — задолго до прихода римлян деметы добывали золото, выкапывая глубокие ямы, из которых и работали сразу во все стороны — без креплений, без лебёдок, без нормальных ламп. Мои мастера мне говорят, что у древних получалось что-то вроде внутренности пузатого кувшина — округлое, тёмное, готовое обрушиться нутро — и узенькое горлышко, через которое куски породы поднимали в корзинах наверх. Они даже не добрались до подземного потока — из закопушек их прогонял страх обвала, а нет — так обвал действительно происходил. Мои горняки достали из засыпанных ям немало костей…

Разумеется, они догадались, что можно расти вширь. Это просто, это умеют даже варвары — всё те же дома, та же одежда, та же деревянная соха, те же копья и тесаки. Так растёт лишайник на береговых скалах. Народы Британии тоже утратили способность расти вверх — без конца, без предела. Мы стелющийся вереск, а не деревья. Но если уйдут те, кто умеет обращаться с машинами, ковать железные плуги или поддерживать землю, чтобы она продолжала дарить урожаи — мы уменьшимся. Станем полевой травой, мхом с торфяника, а то и таким же лишайником, как германцы, разве другого цвета. Ты же видел: на белом известняке растёт зелёный, а белый, как плесень — на розовом песчанике.

Может быть, саксы когда-нибудь выучат сноровку-другую. От нас они не берут ничего, но могут научиться от франков или римской церкви. Тогда уже они станут мхом, травой, вереском, но не деревьями.

Главное, чему римляне, умные варвары, ловко перенимавшие сноровки более высоких народов, научились у греков — тому, как можно самим расти вверх. Стать деревьями.

Это трудно, и это получается не у всех. Прежние деметы так не умели. Сотни лет они пробивали новые стволы шахт, довольствуясь всё более и более бедной рудой, всё более и более редкими золотыми пылинками. Скорее всего, именно поэтому наш народ не стал ссориться с римлянами и отдал им бесполезный кусок земли, добыча с которого не позволяла прокормиться — в обмен на мир и союз.

История повторилась, но римляне, знавшие правильную крепь, добрались до воды. Отличие тогдашних римлян от деметов в том, что у них был выбор — копать вширь, пока и бедная руда не кончится, или отписать императору о случившейся беде и просить прислать того, кто может помочь.

Истинного механика.

Тогда наши земли и увидели его, Секста Юлия Фронтина. Был он, разумеется, сенатор, консуляр и легат, он совершил многое, и его привычно помнят за мудрое правление, за то, что примучил буйных соседей и построил легионные лагери и форты — очень похожие на обычные, только из этих почему-то выросли города…

А ещё он обиходил старые и создал новые акведуки в Риме, а здесь — создал машины, которые убрали воду из шахт.

Не запустил сломавшиеся. Не умножил те, что были. Не скопировал машины соседей.

Он создал то, чего раньше вообще не бывало — и люди, конечно, забыли именно этот его подвиг, потому что он им был непонятен. То ли дело разбить силуров!

Римляне тоже ценили Фронтина прежде всего как хорошего правителя и полководца. В этом была одна из главных бед Рима. Механиков очень трудно учить — потому, что учить нужно многому. Я даже не помню весь список! Потому не получается передавать знания от мастера к ученику, как в более простых искусствах. А ещё учить придётся многих, а выучатся немногие, и это могут оказаться совсем не дети значимых людей. Может быть, в поколении учеников окажется один истинный механик — сын банщика.

Я слышал и о таком, он вошёл в сенат Константинополя.

Сенаторские рода старого Рима гонят таких палками! И, пока они грезят о былом величии, акведуки Рима лежат в руинах — у них не осталось не только творцов, но и тех, кто мог бы починить созданное другими.

Потому что только механик — человек, подобный Сексту Юлию Фронтину — мог открыть им дорогу вглубь. Мог научить расти ввысь. Стать из лишайника мхом, изо мха — былинкой, из былинки кустом, из лозы — деревом. И, может быть, когда-нибудь дорасти до неба.'

Теперь Клотен начал понимать, кого занесло в Моридун — лет так через триста от последнего запроса в метрополию. Шахтеры Луэнцина со временем снова докопались до воды, и с тех пор не добывают золота, а городок живёт тем, что выдаёт не очень богатую железную руду, которая, если верить оружейникам, ещё и не для всего годится.

Удар. И тьма. И чей-то взгляд,

И вой сирены.

Какой-то бой: чужой отряд,

Чужие стены.

Чужое имя… сквозь него —

Чужая память.

И не исправить ничего,

И не исправить.

Алькор (Светлана Никифорова)

Моридун. Столица самоуправляющейся области Дивед.

* * *

Эйлет верх Давид ела корзинку с лососем.

Сами корзинка — лепёшка из смеси овсяной и ячменной муки с загнутыми краями. Cестрица Гвен лепила сама, словно ребёнок — посуду из глины. Внутри отличная рыбка, жирная-жирная, потому надо было внимательно следить, чтобы не испачкаться самой и не заляпать сотрапезников. Их двое: симпатичный всадник от свиты Защитника, мило галантный и чуточку слишком разговорчивый, суховатая медичка в летах, аккуратная, но склонная хватать кусок не в очередь — от всех коллегий города разом, и вот она, Эйлет, от службы своего отца. Cursus publicus это дороги, станции, почта, курьеры… и вообще известия. Чаще всего это просто собранные слухи, плоды бесед с проезжающими людьми — но и случайно услышанные чужие разговоры.

Вот зал: столик для переговоров стоит достаточно далеко от стола наблюдателей, которые нужны, чтобы послеживать за встречей. Случись ссора или чего похуже — они смогут помочь почётным гостям