Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

— Сойдёт, вечная. Анна тоже уверяет, что у неё целительство не главное, но вроде никого не уморила. Да и царапин на правой руке у меня немало.

Немайн кивнула.

Правая рука высовывается из-за щита, чтобы нанести удар. Чешуя — куда лучше, чем короткая центурионская кольчуга, но прикрывает руку не так хорошо, как кольчатая маника. Воину повезло, что не остался без кисти.

Закончила шить. Наложила повязку.

Вздохнула.

Пора было заняться тяжёлым. Остальных и без неё промоют отваром трав, который выдала Анна, перевяжут.

А ещё сида видела реакцию солдат. Они-то знали, что вечная августа с её глазищами видит ночью как днём — ну, если есть хотя бы звёзды. И всё-таки темнота вокруг обманывала, убеждала — никто не рассмотрит выражения их лиц.

И на суровых лицах легионеров читалась та же отчаянная надежда, что звучала в кличе: «Рома!».

Может, неудачи империи закончились? Может, закончится бесконечное безвременье и начнётся нормальный имперский мир — совсем, впрочем не исключающий небольшую заварушку на далёкой границе, в которой можно заработать славу и взять добрые трофеи?

Вечная августа, дочь Ираклия — вот уж кто бы подумал, что ушастые славные соседи не просто крестятся иногда, а пролезли в императорскую семью? — победила пока лишь в маленькой стычке, но показала, что умеет придумывать и реализовывать планы. Никто уже не посмотрит на неё свысока: пусть и мала, но драться своей особенной спатой и швыряться камнями весьма горазда. Ночью почти не спит, думает — а днём воплощает. Не изнежена, не брезглива — возится с ранами даже и рядовых солдат просто потому, что другие-то в темноте не видят, а пара часов без обработки способны убить или решительно ухудшить состояние раненого. Сначала, правда, взялась не за тяжёлого, а за командира, но это люди принять могли. По заслугам и забота. Главное, и простого солдата не бросила.

Теперь войску было интересно, насколько Августина щедра и кровожадна. В обоих случаях нужна золотая середина.

Слишком щедрые, как и чрезмерно скупые на золото и кровопролитие императоры не живут.

Войско ждало утра и раздела добычи.

* * *

Утро встретило воссоединением частей небольшого воинства Августины. Конно-легкопехотный отряд отогнал животных в убежище и с первыми лучами зари вернулся за остатками добычи. Спустились с защитившего их в бою косогора стрелки. Через пресловутый мост потянулась недлинная змейка тех легионеров, кто не успел переправиться до ночной атаки. Всего-то двадцать пять рядов по четыре человека, впереди командир, трубач, горнист и знаменная группа.

— Маршируют, — довольно сказал Эмир, глядя на них из-под руки. — Улитки в штанах.

Вздохнул, прибавил:

— У нас много возрастных, вечная. Временами кажется, что половина центурии — не принципы, а пилы-ветераны.

Августина подняла бровь и левое ухо, но промолчала. В «старые» времена пилов действительно называли триариями, и было их в центурии вдвое меньше. Третья линия боевого порядка, гарнизонная служба, обязанности военной полиции — это они. И именно потому главный центурион легиона называется примипилом. Наследственная служба сыграла с армией занятную штуку: люди зачастую держались своего места не только в легионе или когорте, но и в центурии. Так и получилось, что различие между центуриями по срокам службы ушло, и различаться стали лишь обязанности в строю.

На самом деле городская половина центурии выступила вполне вовремя и шла обычным походным шагом. Просто опцион понимал: у его людей возбуждение от боя и опасной темноты проходит, а усталость остаётся. Они могут держаться на ногах, даже маршировать и драться, но начнут совершать ошибки и гибнуть. Ночь и нервное напряжение, вызвавшие решение сломать строй при атаке лагеря северян, вылились в гибель одного из его людей. Ту атаку с воплями — когда все учат, что в бой нужно идти молча, а ночью, так и вовсе бесшумно — он и теперь не считал ошибкой. Ещё несколько шагов в тишине, и центурия могла бы побежать не то, что от пары стрел вражеских дозорных, а от показанной из-за рогаток «козы». Не было у них до того опыта ночных сражений.

Теперь вот появился.

Подходили и другие подкрепления. Сигнальные дымы всполошили округу, и, хотя на деле Августина и её команда предупредили не всех, сосредоточились на крупных или близких группах людей, люди привычно ушли в убежища или просто на вершины холмов. Уже оттуда клановые старшины и люди непоседливые высылали небольшие отряды: прояснить, что происходит, помочь своим, побеспокоить налётчиков — если и не перебить, то хотя бы заставить держаться ближе к прикрытию и гулять не меньше, чем парой десятков.

К юго-востоку от Коти происходило своеобразное движение, напоминающее перекатывание биллиардных шаров. Немайн скорее сравнила бы его с хаотичным движением молекул хорошо прогретого газа. Малые конные группы метались по округе, сталкивались — временами и сливались, иногда расходились. Искали новости, объяснения, что происходит, своих и врагов. Нередко отряд накатывался на сборщиков добычи, вступал в короткую схватку или перестрелку и откатывался. Иногда — заставал их за «работой», но прикрытых бронированной конницей, и откатывался, уже теряя людей и лошадей.

Часть этого движения докатилось и до убежища на берегу Аннелл, и до захваченного лагеря возле старых золотых шахт. Весть о сиде, августе и, главное, о том, что комитат кередигионцев хорошенько получил в ночной схватке, разлеталась, кажется, быстрей, чем в состоянии скакать конь.

Один отряд ещё затемно поймал беглеца из разбитого лагеря: живьём, по старой пограничной привычке, по которой мёртвый человек зачастую означает кровную месть, а живой — выкуп. Потом свезло другому. Потом при встрече поменялись рассказами. Рассказ о сумрачных рядах одетых в чешую легионов… ну пусть не легионов, но ромеев в таких рассказах меньше когорты не бывало. Кого больше пронял обстрел, говорили о воинстве сидов, вышедших из старых шахт и сметавших доблестных северян дождём из золотых пуль: известно, сиды умеют наколдовать золото, пусть и на время, а брошенное длинной пращой оно бьёт даже сильнее, чем свинец.

Больше всего грели сердца рассказы о том, что билось и многолюдное деметское ополчение, всадники и пехотинцы разом. Свои отличились! Правда, у этих своих было волшебное сидовское оружие, которое пробивает любую броню, но годится лишь на один удар…

Вот один из клановых конников спрашивает, что за тайная холмовая штуковина была у ополченцев, штурмовавших лагерь вотадинов со стороны форта.

— Или, — вполголоса проговорил всадник, — они после удара исчезают, и больше не осталось?

— Как же, была, — усмехаясь, отвечает Янто. — И сейчас есть. Мы почта, у нас ничего не исчезает. Эй,