Рождение Колосса - Денис Старый
Я провожал взглядом удаляющийся экипаж без капли жалости. Я почти каждому даю шанс одуматься и встроиться в новую систему. Но на Варлаама в архивах Тайной канцелярии скопилась уже пухлая папка.
Слухачи доносили мне всё. И то, как он тайно сносился с недобитыми мазепинцами. И как вел переписку с Пилипом Орликом, который, сидя в Европе, попытался взять знамя сепаратизма в свои руки. Мало того, этот «святой старец» умудрился наладить контакты с казаками-предателями, бежавшими под крыло османского султана, и — что самое непростительное! — с некрасовцами.
С теми самыми отщепенцами Дона, которые стали настолько откровенными врагами мне и всей Российской Империи, что я отдал недвусмысленный приказ и одновременно посыл им: если в ближайшее время не придут с повинной головой — сжечь их камышовые городки дотла, пустить на дно, беспощадно выжигая из истории само упоминание о том, что такие когда-то топтали русскую землю.
Варлаам играл в слишком опасные игры. А в моей империи монополия на опасные игры принадлежала только одному человеку. Мне.
Варлаам, видимо, всерьез уверовал, что сможет и дальше безнаказанно гнуть свою линию. Наверняка этот упрямец окончательно утвердился в своей неприкосновенности в тот самый день, когда был избран новый русский Патриарх. Логика у низвергнутого митрополита была железобетонная, чисто византийская: мол, я — светский государь, и со своей земной властью уже не посмею влезть в церковные дела и тронуть второго после Патриарха человека в иерархии. Тем более Патриарха, которого сам Варлаам в душе считал нелегитимным. Просчитался, святой отец. В моей империи неприкасаемых нет.
Я криво усмехнулся, шагая по гулким коридорам своей временной резиденции. А ведь интересная мысль мелькнула. Если я всех этих упрямых вольнодумцев, буйных казаков, привыкших к степной анархии, да это малороссийское духовенство, вечно тянущееся к шляхетским вольностям, скопом отправлю осваивать Америку… Как скоро там, за океаном, появится Новая Украина?
Мысль была настолько дерзкой, что я даже остановился у окна. А что? Освоение новых земель требует отчаянных, зубастых людей. Интересно, а как в их казацком понимании будут представлены индейцы? Впрочем, для сплочения любой нации нужен внешний враг. Значит, вместо крымчаков и турок врагами будут назначены какие-нибудь ирокезы или команчи. Пусть там строят свои сечи и льют кровь во славу Российского герба над Новым Светом.
Я отвернулся от окна и прошел в кабинет, где уже вовсю кипела работа.
Если быть до конца честным, я сам был поражен тем, как стремительно здесь, на юге, меняется общественное мнение. Буквально недавно Киев, да и в целом вся Малороссия, напоминали пороховую бочку, готовую взорваться от одной искры. А сейчас… Сейчас я нутром чуял, как каждому, от последнего подольского школяра до богатого войта, до одури хочется быть сопричастным этой надвигающейся Великой войне. Хочется греться в лучах славы грядущих побед русской армии.
— Вот для этого нам и нужно как можно больше побед. Люди хотят быть сопричастными к великому. И Россия тогда выглядит сильной, с которой воевать, все равно, что И я рассчитываю, что они не заставят себя ждать, — негромко, но веско произнес я, оглядывая свой «походный кабинет». За длинным дубовым столом, заваленным картами и реляциями, замерли несколько моих доверенных учеников-секретарей, ловя каждое слово. — Всё ли вам понятно, господа?
— Ваше Императорское Величество… Тут ведь как, — с места поднялся один из моих «цыплят», Иван Матвеевич Зезюлин. — Нам бы сейчас денег не жалеть. Газеты тут, в Киеве, начать издавать регулярно. Да следить в оба глаза за тем, что в них писаки строчить будут! Прямо по городам и станицам развозить, чтобы народ правильным духом питался.
Я с интересом посмотрел на него. Мещанский сын, стриженый под горшок, в суконном камзоле не по размеру. Он попал ко мне не так давно, став блестящим результатом моих недавних циркуляров, разосланных по всей необъятной Империи с одной целью — искать таланты в любых сословиях.
История его появления в моей свите была примечательной. Семья уперлась рогом: не хотели отпускать смышленого, уже совершеннолетнего парня на государеву службу, планируя посадить его в лавку. Пришлось моим эмиссарам не только припугнуть их, но и отсыпать немало казенных рублей отступных. Обычно я в такие мелкие подробности не вникаю, но этот юноша заинтересовал меня настолько, что я приказал поднять всю его подноготную, а затем приблизил к себе.
У Ивана была потрясающая, почти пугающая сообразительность. Для меня, человека из будущего, такие самородки всегда казались чем-то мистическим. Его мозг не был затуманен сословными предрассудками, пыльной латынью схоластов или дворцовыми интригами. Чистый лист. Tabula rasa. Он моментально схватывал самую суть, а его природная, звериная смекалка позволяла развить брошенную идею до государственного масштаба. Ему достаточно было сказать «А», чтобы он не просто выпалил весь алфавит, но и сложил из него правильные слова. (К слову, распоряжение о назначении одного такого же самородка на ведомство экономики я на днях уже отослал с фельдъегерем в Петербург).
— Газеты, говоришь? — я прищурился, подходя к столу и упираясь в него костяшками пальцев. — Вот тебе, Иван Матвеевич, и первое самостоятельное задание. Бери казну, бери типографских и организовывай здесь газету. Пока — еженедельник. Но выстрой систему так, чтобы в скором времени выйти на тираж минимум три раза в неделю. Сможешь?
Я пристально смотрел на Зезюлина, ожидая, как он отреагирует на непреложное армейское правило: инициатива всегда сношает инициатора.
Но парень не дрогнул. Я кожей чувствовал, как в нем закипает адреналин. Он прекрасно понимал: ему только что выпал билет в высшую лигу. Шанс всей жизни. Провалишься — хоть сам в петлю лезь, навсегда в писарчуках сгниешь. Справишься — взлетишь к звездам. Ни один мускул не дрогнул на его молодом, скуластом лице. Вернее, дрогнул — но в глазах вспыхнул такой азарт, что я понял: эта «курсовая работа» будет выполнена блестяще.
— Сделаю, Ваше Величество, — твердо, без лишних расшаркиваний ответил он.
«Вот если бы все мои министры так учились», — с легкой завистью подумал я. Ну пусть занимается. А как наладит выпуск — отправлю его доучиваться в Университет. Тот самый, первый настоящий Русский Университет, который должен распахнуть свои двери первого сентября.
От мысли о сентябре на душе стало тяжело. Я вдруг остро, до физической боли осознал, как сильно жалею, что не смогу там быть. Моя зазноба, любимая женщина, на чьи