Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин
В безупречном качестве ярких воспоминаний крылось что-то отталкивающее, и ей даже показалось на мгновение, что записи эти были не документальным свидетельством реальных событии, а нелепой фикцией, порождением бледнопорхающей дремы, опустившейся в изголовье ее скрипучей кровати на излете одной из бессонных ночей. Но анализировать природу этой фальши было не время, секунды стремительно тикали, подталкивая к цели прыгающий велосипед, и она решила не расходовать драгоценную силу воли на погоню за химерами собственного сознания, а сосредоточиться на предстоящем поединке, к которому она так исступленно и несгибаемо стремилась все эти годы.
Прошло какое-то время, солнце уже выбралось из подлеска и заглядывало сверху, сверкая в глаза. Сквозной березняк выродился в какие-то непрозрачные заросли. Берская с разгона преодолела мелкий ручей и с дребезгом взлетела на возвышенность. Кусты впереди расступились, открылась поляна, которую пересекал высокий бетонный забор, замшелый и шершавый. Тропинка подбежала к полуоткрытой железной калитке и растеклась в лысый пятачок.
Спешившись, Берская бесшумно положила велосипед на траву и втиснула в глазницу монокль. Посторонних следов в пыли не было. Из-за забора доносились голоса, тюкал топор, поднимался дым из невидимой трубы. Дверь, очевидно, просто забыли закрыть по рассеянности. Она отвязала от багажника пеструю авоську, закинула ее на плечо и, крадучись, сжимая внимательную винтовку, приблизилась к калитке и скользнула внутрь.
В следующее мгновение ветер исчез, звуки ухнули вниз на две октавы, а все участники открывшейся за забором размеренной дворовой жизни замерли, как манекены. Пожилой длиннорукий мужик с топором, две тощие курицы у трансформаторной тумбы, светловолосый мальчик на крыльце и мясистая баба в белом халате, с поднятой в предостерегающем жесте рукой — все это застыло стоп-кадром на полудвижении, и даже воробей, вспорхнувший с забора, застрял в загустевшем воздухе, растопырив перья, а безусловным центром внимания и единственным подвижным объектом в этом натюрморте был огромный коричневый зверь с белыми клыками, который клубился по двору в неистовом беге, каждым прыжком отрывая здоровенный кусок у отделявшего его от Берской пространства. Старуха привалилась к забору, спохватившийся разум успел удержать на цепи смертоумелые руки, уже клацнувшие затвором и наводившие от бедра. Зверь брызнул опилками, поднялся в воздух, тяжелые лапы ударили ее в грудь. Она зажмурилась и ощутила на щеке жесткую мочалку горячего языка. Звук опять пришел в норму.
— ...ашка! Сашка, нельзя! Фу! — кричала мясистая баба.
Длиннорукий мужик опустил топор и развернул на шум остекленевшие глаза. Берская помахала ему рукой, пытаясь увернуться от радостного зверя. Мужик пробормотал что-то суровое и принялся мостить на колоде недобитое полено. Мясистая баба поспешала к ней вперевалку, вытирая ладони о халат. Берская поправила монокль и слабо улыбнулась.
— Ну, Алена, ну разве можно такую собаку держать без привязи? А? Ну разве можно? — Она потрепала переполненного эмоциями Сашку по толстому загривку. Ее голос почти не дрожал. По большому счету они, конечно, правы, времена сейчас смутные. Алена на ходу всплеснула руками и затараторила:
— Наталь Борисовна! Вот так гости! Ну что же вы так без стука, как вор какой-то? Здравствуйте! Испугал вас этот оглоед, да? Испугал, конечно! Вы на велосипеде, да? А вас Тимоня вчера вспоминал как раз, говорил, баба Наташа, баба Наташа...
Да уж, испугал, думала Берская, невнимательно кивая в ответ. В два счета мог бы лежать этот Сашуля с простреленной башкой...
Тимоня сидит у крыльца, вытянув ножки. Солнечный свет переплелся с ветром, распушил его белые волосики. Тимоня похож на одуванчик. Он склонил голову и глядит, прищурясь. Двор разбегается от него во все стороны, он такой широкий и загадочный. Чем ниже наклоняешься, тем он кажется огромнее. Ближние щепочки такие четкие, большие, на них видны все грубинки, а дальше они уже просто лежат, как такие белые штучки. Мама с бабой Наташей стоят у калитки далеко, там вообще не видно щепок. Сашка неугомонный снует туда-сюда, тыкается им в ноги. У бабы Наташи в руке черное красивое ружье, на ногах толстые ботинки, стеклянный глазик вспыхивает на солнце. Баба Наташа этой вонючке сегодня покажет. Только приклад какой-то слишком длинный. Идет так сначала ровно, расширяется, а потом просто вниз торчит, как палка. Тимоня щурит глазик. Если вот эту палку, этот обрубок вот так убрать, это будет в самый раз. Такие мелочи его всегда раздражали, он готов был часами колупать ваву, чтобы только все получалось складно. А что, мама сейчас и не заметит. Она вон что-то рассказывает, плещет руками справа налево. Вот как раз хорошая палочка, вот эта попрямее, с одного конца потолще, чтобы удобнее держаться. Тимоня нагибается, поворачивает голову.
У него возле уха примостилась, как спрут, темно-красная шишка чуть крупней кулачка. На ней кожа лоснится, волоса не растут, и лиловая жилка наползает с виска.
Тимоня обкусывает палку, придает ей на конце форму утиного носика. Он сидит боком к калитке и локоть не оттопыривает. И ничего-то она не заметит. Раз — он с силой втыкает палочку в ухо, пальчики белеют от натуги. В голове внутри слышно, как скрипят и раздвигаются хрящи. Сначала даже не обязательно точно попасть, все равно нажмется, что нужно. Два — поворот, больно. Глазки у Тимони стекленеют, на губах выступает розовый сок, и сквозь поблекший витраж утреннего мира проглядывает в скрещении торжественных аккордов и световых лучей Красивая Пушина...
Когда он ее впервые увидел, то даже чуть-чуть испугался, потому что не знал, с чем это можно сравнить. Запись его жизненного опыта была еще слишком коротка и хаотична, чтобы найти в ней подходящие ассоциации. Папа тогда хрустнул скальпелем, разламывая грудь пушистого кролика, и там внутри оказались потроха — такие ладненькие штучки, удивительно точно пригнанные, подобранные друг к другу по форме и цвету. А Тимоня как раз ковырял в ухе скрепочкой, и что-то такое царапнул, а потом сразу что-то такое подумал...
...было, как вспышка. Ажурная сеть мерцающих потоков расплескалась без границ, и в ней запуталось все-все на свете, каждый человек, каждая пылинка, и даже он сам, мелкий мальчик-одуванчик, разглядывающий вскрытого кролика где-то в домике в июле на планете в галактике во вселенной. Но в то же время остался виден и белый операционный стол с лежащим на нем кровавым пушастиком — так рисунок на обоях проступает сквозь цветную проекцию слайда. Два впечатления намертво спаялись в одно, кроличьи потроха сложились с паутиной