Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Отпустите вы этого идиота. Все равно никуда не уйдет, — матадор надел шляпу и снял со стены свой любимый эсток.

Президент сорвался на крик.

— Где полиция? Трибуны сейчас пойдут вразнос!

Хозяин комнатки молча прошел к выходу. Он понимал толпу много лучше других и знал, что только подвигом можно вернуть ее расположение. Бык отказался умирать по правилам, убил нескольких человек, и сейчас он герой, кто бы ни управлял им по нейрошунтам. А потому надо стать еще большим героем, показать людям, что в сердце корриды всегда есть человеческая храбрость, только на ней держится все. Пусть ритуал убийства животного почти безопасен, но в нем остается частичка удали, риска, подвига. И сейчас надо всего лишь откопать ее в этом кровавом хаосе, что творится на арене. Вот он и шел на ставший таким грязным песок.

Так раньше времени началась последняя терция — фаена.

Бык стоял в центре арены, квадрилья попряталась в оставшиеся укрытия или втянулась в ворота. Трибуны вопили. Поначалу никто не обратил внимания на одинокого матадора, что вышел из тех же ворот. Он подождал, когда установилось относительное подобие тишины, и медленно пошел к быку. Он не финтил, не приплясывал, а, пройдя половину расстояния до быка, бросил на землю мулету, вытянул вперед руку с эстоком и направил его острие именно в ту точку за рогами, попадание в которую гарантировало смерть.

«Зеленый», только что активировавший программу реанимационных действий в организме быка (раны были нанесены серьезные, и вряд ли черношкурая марионетка еще долго смогла бы оставаться боеспособной), принял вызов.

Ах, ему не следовало этого делать: надо было придумать какой-нибудь издевательский, подлый прием, на манер верблюжьего плевка в лицо или удара копытом ниже пояса, но «зеленый» вышел на бой.

Бык тоже медленно, слегка поводя головой из стороны в сторону, пошел навстречу матадору. Все те операторы, что снимали этот миг, понимали, с какими кадрами имеют дело, и очень четко, с отточенным годами мастерством показали лицо человека, шедшего навстречу своей смерти. Показывали и морду круторогого оппонента, но она явно проигрывала по выразительности.

Бык резко мотнул головой и побежал. Матадор замер, вытянув вперед руку. «Зеленый» повторил свой маневр — бык прыгнул, лезвие всего лишь расцарапало ему холку, и шесть центнеров мяса и костей превратили прославленного бойца в сломанную куклу.

Тишина прервалась каким-то странным ворчанием, громким и гулким одновременно.

Бык не особенно мешал уносить тело и снова утвердился в центре арены. Кукловод начал понимать свою ошибку, но пока еще не сделал выводов.

Из ворот вышел второй смертник. Хуан бросил мулету сразу и пошел вперед с выставленным эстоком. Опять камеры выхватили это лицо идущего на смерть человека, обреченную решимость, тень многолетней славы, надежду на чудо. Хуан все-таки попытался применить хитрость, отпрянуть и ударить приближавшегося быка с левой руки. Копыто выбило эсток из его рук, он бросился к нему, но бык успел первым и наступил на лезвие. Все те миллионы людей, что видели арену на дисплеях, замерли и услышали потрясенный вздох трибун: теперь уже не могло быть никакого сомнения — бык управлялся, слишком уж человеческом жестом он прижимал шпагу к песку и покачивал головой в интернациональном жесте отрицания.

Хуан на секунду растерялся, подался за вторым клинком и показал быку спину. Он не струсил, нет, просто, уверившись в человеческом характере противника, не думал, что тот бросится сзади.

А бык бросился. «Зеленый» дал в кровь максимум адреналина, в этом спринтерском броске он выжал все из обильных еще сил бычьего тела. И Хуан не успел развернуться — рога пробили ему бок.

Рев трибун накатил почти сразу, и оттенок неодобрения, недовольства услышали все. Глаза одного телезрителя в Восточной Европе вдруг резко сузились.

Из ворот вышел третий тореро: Мануэль был слишком разозлен, чтобы уступить свою очередь кому-нибудь другому, и вырвал эсток из рук Карлоса. Кукловод понял, что он почти проиграл — у него не получилось растоптать корриду. Оттенок недовольства на трибунах означал, что тореадоры снова стали героями, настроение толпы качнулось в другую сторону. И сколько бы тореро он не убил — следующий будет выходить из ворот. Самым умным было бы выключить управляющие контуры, вылезти из сферы и тихо раствориться в городских переулках. Тогда бы матадору пришлось приканчивать не изощренную марионетку, машину для убийства, а беззащитное, измотанное донельзя животное. Но уже и в «зеленом» пробудилась животная ярость, желание убивать новых и новых врагов. И он двинул быка вперед.

Мануэль не пытался хитрить — он твердо шел вперед, и острие будто само искало ту заветную точку в бычьем теле. Не нашло — бык резко оттолкнулся двумя ногами, на этот раз правыми, при этом наклонив голову, — и его рог проткнул человеческий желудок. Эсток остался в холке, а бык не стал копытами добивать человека.

Оставалось еще четверо матадоров, бывших в тот день на стадионе, и полтора десятка новильеро, спешно натягивавших костюмы.

...Импресарио, когда его отпустили, пошел в кабинет президента, своего хорошего друга, и вынул из шкафа ружье. Это была старая, чуть ли не времен гражданской войны вещь, почти музейный экспонат, которым раньше пользовались, чтобы пристреливать негодных к выходу на арену быков. Теперь, вот уже лет десять, покалечившихся во время бега по улицам животных бойня забирала живым весом, используя что-то вроде коневозки. Президент корриды имел вкус к старым, отжившим свое вещам.

Импресарио не мог выйти из тех же ворот, что и тореадоры, — они не дали бы ему применить оружие. Потому он завернул винтовку в пиджак и прошел в единственную свободную комментаторскую кабинку. Справа и слева от него за полупрозрачными стеклами бесновались тени людей, живописавших каждый жест на арене. Он аккуратно проверил затвор, мушку, приоткрыл окно и стал ждать.

Ведь по большому счету эта история висела на его совести.

Импресарио услышал вздох трибун — в эти секунды Мануэля уносили с арены. Это было как стон, как сдавленный крик раненого человека, записанный на очень плохую пленку. Все скрипы и щелчки, шарканья и хрипы не могут скрыть той неожиданной боли и сожаления, что прорываются в нем.

Следующим матадорам не было смысла умирать. Импресарио узнал выходившего из ворот Карлоса — и поймал в перекрестье прицела голову быка. Его выстрел не был таким уж метким, зато удачным — пуля попала быку в шею, перебив