Крот Курской дуги - Денис Громов

Я знал, что делать с рукой, если она уже легла не туда.

А вот что именно лежало сейчас в этом ящике, в опилках, в двадцати сантиметрах от моего сапога, — я не знал.

Ничего.

— Ну? — Панкратов глядел на меня искоса, не убирая ноги с крышки. — Чего застыл? Али не признал старую знакомую?

— Не признал, товарищ старшина.

— И эту забыл, стало быть.

— И эту.

Он опустил крышку — тихо, придержав, чтоб не хлопнула, — и постоял, разглядывая меня так, будто прикидывал вес.

— Ладно, — обронил он наконец. — Ладно, Ковалёв. Ты покамест ящики носи, а я погляжу.

— На что поглядите?

— На тебя, — отозвался Панкратов и пошёл к телеге.

Ужин привезли в девять, когда уже начало смеркаться.

Кухня стояла в балке за деревней, и оттуда её выкатывали к роще на руках, потому что Марфа была одна, а желающих много. Пахло от неё пшённым концентратом и подгоревшим салом, и запах этот шёл по роще так густо, что люди начинали переговариваться веселее ещё за пять минут до того, как её видели.

Очередь выстроилась сама, без всякой команды.

— Матвей Кузьмич, а ты со дна черпани! — тянул кто-то из середины. — Ты сверху-то не черпай, сверху одна вода.

— Я тебе счас со дна черпану, — беззлобно отзывался повар, одноногий дядька с подвязанным рукавом, и стучал черпаком по краю котла. — Я тебе так черпану, что ты у меня добавки до самого Берлина не увидишь. Подставляй котелок и не рассуждай. Вас двести рыл, а котёл один, а я тут не мамка вам.

— Дык обидно ж.

— Обидно, — согласился Матвей Кузьмич. — А ты меня пожалей, милок. Я на этот котёл третий год гляжу и всё думаю, откуда в нём столько дна.

Мне досталась пшёнка, ложка сала сверху и полсухаря.

Я сел на бревно рядом с Гришей и стал есть, и вот тут меня накрыло второй раз за день. Уже не от руки и не от книжки, а от вкуса.

Потому что вкусно было по-настоящему.

Тело девятнадцатилетнего Петьки Ковалёва, которое я получил утром вместе с чужой фамилией, хотело есть так, как я не хотел уже лет пятнадцать. Оно радовалось этой пшёнке. Оно доскребло котелок до звона и облизало ложку.

— Ты не части, — заметил Гриша с полным ртом. — Ты жуй. У нас Данилюк торопился всё, торопился, а потом у него живот прихватило, и он ночь в кустах просидел, а мы за него норму делали.

Мимо, гремя котелком, прошёл боец и присел рядом на корточки.

— Соловьёв, дай сухарика. У меня свой сгрыз, а до утра далеко.

— Дык у меня полсухаря.

— Ну половину половины дай, чего ты.

Гриша, вздохнув, отломил и отдал.

— Спасибо, Гриша. Ты человек, — боец захрустел. — Слышь, а верно говорят, что нынче две тыщи?

— Верно.

— Ой-ё, — он перестал хрустеть. — Две тыщи на девятнадцать человек. Это ж по сто с лишком на рыло. Это ж мы до утра не то что не кончим, мы до утра не разогнёмся.

— Витюха говорит, надо.

— Витюха много чего говорит. Витюха вчера говорил, что нам табак выдадут, а где табак? — он поднялся, отряхнул колени. — Вот я и говорю: слушать надо не Витюху, а старшину. Старшина, ежели чего скажет, то скажет один раз и по делу.

Он ушёл, дожёвывая на ходу.

— Кто это? — спросил я.

— Митрофанов. Он у нас похоронами занимается, ему поручено. — Гриша поскрёб ложкой по дну. — Он потому и худой такой, что ему кусок в горло не идёт. Он у Матвея Кузьмича добавку берёт, а потом отдаёт кому-нибудь.

* * *

Построились в десять.

Лейтенанта Бабичева не было — он с вечера уехал в штаб батальона, и это, как я потом понял, случалось часто и означало, что взводом распоряжается старшина, а строит его ефрейтор Хлыстов, который такую возможность любил больше всего на свете.

— Разобрались, разобрались! — покрикивал он, помахивая подобранным где-то прутиком, как унтер розгой. — Не спим на ходу! Ящики берём по двое, не рвём жилы, а которые рвут — тем я потом лично поднесу! Молодые, я к вам обращаюсь! Ты, конопатый, чего лыбишься? Тебе смешно?

Конопатый не смеялся. Он щурился от дыма своей же самокрутки.

— До света всё поле должно стоять, — продолжал Витюха, шагая вдоль строя туда и обратно. — Всё понятно? Не половина, не сколько успеем, а всё. Комбат велел две тыщи, и комбат их получит, потому что иначе от комбата получу я, а думаете мне это надо? Поверьте, лучше вам всем от этого точно не станет!

— Витюх, а лошадь-то дадут? — подал голос кто-то из задних.

— Лошадь соседям отдали.

По строю прошёл долгий и очень выразительный вздох.

— Отдали, — с удовольствием подтвердил Хлыстов. — А знаете почему? Потому что у них ящики от дороги дальше, а у нас ближе. Так что ноги ваши — вот вам и лошадь. Разобрали!

Ящик весил килограммов двадцать.

По бокам верёвочные ручки, доски свежие, занозистые, ещё пахнущие смолой и опилками. Я взял свой, Гриша — свой, и мы пошли следом за остальными: вниз по пологому склону, к жидкой полосе кустов, за которой начиналось поле.

Темнело быстро, как всегда темнеет в июне после долгих сумерек.

— Петь, — зашептал Гриша, поравнявшись со мной. — Ты гляди под ноги-то. Ты гляди хорошенько, ладно?

— Гляжу.

— Не, ты правда гляди, а не только говори. Тут третьего дня ставили. Левее вон, в той стороне.

Я остановился.

— Насколько левее?

— Ну… — Он мотнул головой в темноту, неопределённо, всей головой сразу. — Там где-то. Я точно не скажу, я ж не ставил, я подносил. Второй взвод ставил, а мы им ящики таскали, и таскали не туда, а с этого края, потому что там ложбина.

— Гриша, «там где-то» — это как?

— Дык а как ещё-то? — Он искренне удивился, даже приостановился. — Витюха дорогу знает, он завсегда впереди идёт. Мы за ним, и всё дело. Он тут третий месяц, он всё помнит.

Витюха шёл впереди метрах в двадцати, и дорогу он, судя по походке, знал превосходно.

Так превосходно, как знает её человек, который прошёл тут дважды, оба раза днём, и запомнил кривую берёзу на повороте.

— Гриш, а ежели Витюха ошибётся?

— Дык не ошибётся, — отозвался Гриша с полной уверенностью. — Он тут третий месяц.

— А третий месяц — это много?

Он задумался, и я услышал, как он сопит, соображая.

— У нас третий месяц — это старик, — выговорил он наконец. —