Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Чуть из седла не падала, но всё равно там, в воротах, начальнице и подруге только рукой помахала. Даже не успела её толком рассмотреть. Сама — прошла в конном строю по Кардо Максимус, крайней левой в первом ряду, мимо колонных фасадов — в один этаж и чуть обшарпанных. Крыши здесь были серые, отштукатуренные стены ещё несли следы некогда ярких красок. Люди — в центре их было немного, кроме разве детей, которые размахивали руками, кричали обычные «Побеждай!» по-гречески, «Мир и порядок!» по-латински и «Дивед навсегда!» на местном. Кто-то из мелюзги швырнул в строй охапку полевых цветов. От такой встречи у Эйлет чуть защипало в носу, и моргать пришлось почаще. Совсем не триумф… зато и гадостей никто на ушко не говорит, а триумфаторам приходится такое терпеть! Свернули на Виа Декуманус — к администрации, церкви, почте. Немного не доходя до форума — разворот, спешивание — у Эйлет вышло совсем не так выверено, как у легионеров. Выстроились с лошадьми в поводу — пехота же, но ездящая! Эйлет встала слева от несущего значок центурии — «лохматое солнышко» — Гарета. Порывы ветра трепали шёлковые ленты, каждая из которых означала одержанную некогда победу — пора вплетать ещё одну!

Августина подошла неожиданно чёткими и вымеренными шагами, комендант города, Григорий Макдара держался у неё за правым плечом. Вот тут Эйлет разглядела произошедшие с сидой изменения. Откуда-то появились поножи, роскошная медная коса спряталась под назатыльник и кольчугу, длинные уши закрыл шлем. Над самим шлемом возвышался пучок белых перьев. Разве глаза оставались нездешними, только и в них поселилась имперская сталь.

Да, ЭТА Майни была похожа на римскую августу, и пурпур для этого был решительно не нужен.

— Добро пожаловать в Луэнцин, воины! — поприветствовала Августина Флавия Ираклия Немайн свою центурию. — Меня… считайте отозванной из отпуска досрочно. Случается, да?

После того, как сигнифер доложил о личном и конском составе, боях и добыче, августа повернулась к Эйлет. Та просто сказала:

— Доскакала до лагеря. Доставила депешу. Довела досюда.

Ей хотелось рассказать, как было трудно спорить с магистратами Красного города, и как было страшно стоять под чужими стрелами. Или даже — просто расплакаться в плечо вечной августе! Вместо этого пришлось снова собраться и позволить официально себя обнять — второй, вслед за Гаретом. Он, всё-таки, выиграл сражение.

Потом чуть притихший второй раз за утро город смотрел, как под гудение туб и выкрики горна четыре легионера отнесли в местную церковь своего единственного убитого. Туда, где лежали двое солдат, павших в ночном бою, и убитая заложница.

Сама церковь была, как всё в Луэнцине, призёмистой, словно желающей занять побольше земли, раз уж места в избытке. Небольшое кладбище для людей, достойных захоронения в акрополе, здесь тоже было. Клира в пустой церкви не было — так вышло, что Луэнцин, как и Моридун, окормлялся переселившимся монастырём.

— Ты как? — шепнула августа, превращаясь в знакомую-привычную Немайн.

— Держусь, — Эйлет слишком устала, чтобы пожимать нагруженными кольчугой плечами.

Анны рядом не было — что-то варила, и не одна, а собрав всех лекарей и знахарей города.

— Она после ночного дела опять отрезала кому-то голову и приторочила к седлу, — пожаловалась Августина. — И после этого называет себя белой волшебницей, да? Кажется, война разбудила в ней любительницу ирландских древностей. Раньше это только на форме копья сказывалось, да ещё на любви к колесничным гонкам.

Эйлет чуть улыбнулась. Хихикнуть сил не осталось.

Дальше был привычный уже мансио Луэнцина, мягкое кресло, вытянутые, наконец, ноги. Трёхногий столик рядом ломился от снеди. Тут был и новомодный холмовой содовый хлеб по рецепту Августины, мягкий и одуряюще вкусно пахнущий. А ведь он выпечен из доселе презренной овсяной муки! Эйлет вяло подумала, что нужно не забыть посоветовать семье вложить немного денег в производство соды — в краю, где своя пшеница вызревает в количестве, годном лишь на просфорки, да и то не каждый год, содовый хлеб по рецепту Августины — сущее спасение. Особенно хорош с жирноватой рыбой, вот как эта жареная на вертеле речная форель.

Ещё её оценки ждал сбрызнутый оливковым маслом салат из капусты, свекольных листьев, ягод терна и отварной курятины. Кратер с тёплым разведённым вином. Кувшинчик с рыбным соусом — таким как надо, с добавлением масла и трав. Зевающая рядом Анна.

— Ничего я не варила, просто договаривалась, чего и сколько приготовят. Отваров и мазей много не бывает, но и перевести все запасы на то, что через несколько дней испортится, не дело. И про голову неправда, я её сама не отрезала, мне её подарили. Я же чародейка, а теперь ещё и воительница… Слава Богу, есть Августина, а то люди бы из меня королеву Медб начали бы делать.

Эйлет посмотрела на ученицу августы — нет, не похожа. Успела переодеться — пропахшие потом, углем, кровью и дымом вещи уже отдала в стирку и глажку. Сама сидит, элегантно воздев чашу с куриным бульоном, одета в зелёную далматику, на которой ни складочки, и пахнет чабрецом, словно иные из её отваров.

Снова римская матрона, хорошая жена… и да, длинное копьё и седло с отрезанной головой ждут неподалёку.

— Зачем тебе эта голова вообще?

— Ужас на врагов навести — дело не лишнее. Если у того, кто, скажем, прицелится в меня из лука, руки дрожать будут — разве плохо?

Вздохнула. Признала:

— Августина не одобрит. Она вообще символику с мертвечиной не любит. Эх, придётся и эту голову похоронить.

— Сама недавно чуть не умерла, вот и не любит лишние напоминания…

Анна покачала головой.

— Это да, но не только это. Есть ещё что-то… А ведь череп — символ не только скорби, но и знания.

Сама Августина, устроив подруг отдыхать, умчалась на свою ежедневную молитву. Недели совместного путешествия раскрыли часть тайны — теперь подруги знали, что молитва заменяет августе сон, и что ночью сида-императрица грезит так же — чутко, отчасти сознавая окружающее.

Так что уже меньше, чем через час, нужно было вылезать из мягкого и уютного и идти ухаживать — больше за подругой, чем за начальницей и наставницей. На неё всегда после дневной молитвы нападает жор. Неудивительно, если учесть, что завтракает она по-имперски легко, а для неё это всё равно что день проходить полуголодной. Так что… Эйлет задумалась.

— А чем из еды у нас славится Луэнцин?

* * *

Настроение в Луэнцине поменялось.

Вечером это было место волнения, скорби и тихих молитв