Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Ирландец в преосвященном отце Теодоре вдруг пакостно хихикнул и посоветовал пользоваться моментом, пока из триады присутствует самая умеренная. Неуёмная Немайн, которая, крестившись, нашла себе новых подруг по душе — римлянок и христианок, что в неистовстве и кровожадности ничем не уступают ни Морриган, ни Бадб. А то и превзойдут!

Потому преосвященный Теодор попросту не мог отказаться стать послом мира. Вечный крест епископов, вынужденных говорить то с Аттилой и его гуннами, то с Аларихом и его готами, то с Гензерихом и его вандалами. Одному Теодору «повезло»: он поедет к обычному местному королю говорить от имени крещёного ужаса воинов, стылого ветра, вороны битвы.

* * *

Между западными воротами Луэнцина и лагерем короля Кередигиона пролегло всего миль пять, и всё-таки преосвященный Теодор успел ощутить себя то ли Приском Панийским, то ли Лупом Труаским — послом, заблудившимся между враждебными народами в разорённом краю. Да, ему не доводилось проезжать опустевших городов со стенами, подобными скорлупе выеденного яйца — ещё стоят, а защищать им некого, кроме случайных путников и лесных зверей.

Совсем скоро нужно начинать сбор ячменя — а в полях пусто, только пролегли вытоптанные конными патрулями тропы. К югу, за Коти, кое-кто рискует, и сторожко выкатывает на поля жатки — снять полузрелое зерно хотя бы на фураж. Здесь враг слишком близко, но и он не выслал фуражиров — судьба передового отряда заставляет вотадинов беречься и рассчитывать на подвоз провианта и фуража с севера.

Поля на ничьей земле никто пока не жёг, они наливались соками, но только ветер бесстрашно шелестел в колосьях, да в вышине пищали ласточки. Было ещё неясно, кто будет пытаться собрать с них урожай. Обе стороны надеялись на лучшее: кередигионцы на полные желудки и сытых коней за неприятельский счёт, диведцы — на то, что удастся отстоять своё. А Господь, верно, если попустит смертоубийство, в добычу победителям оставит лишь горький пепел. Епископ не питал излишних надежд на то, что договориться удастся. Приск хотя бы вёз Аттиле золото, а Теодору самому придётся требовать возмещения за убитых… Впрочем, один аргумент у него был, и подсказала его именно та, кто разбирается в войнах лучше, чем любой из обычных людей. Сида Немайн, подёргав ушами, заметила, что если удастся договориться сейчас, то произошедшее может вовсе не означать того, что случилась война. Крупный набег, только и всего. Пока войско самого Артуиса Кередигионского не вступило в бой, всё можно списать на молодого принца и комитат, которые якобы решили попробовать весёлого рейдерского хлеба. «Инцидент» — так назвала это сида, демонстрируя тонкое владение юридической латынью. Incidentia — нечто второстепенное. Не сама война, лишь повод к войне, который может быть ещё улажен. Припомнив беседу, Теодор лишь вздохнул. Там, где он сердцем ощущает видит боль и смерть, ушастая замечает лишь юридический казус. У неё в груди, верно, даже не камень, даже не хрупкая кузнечная сталь — укреплённое ударом римского механического молота вязкое, пластичное железо.

Но она крестилась. Значит, металл в её груди можно растопить.

Пока же разрушения в округе были ещё незаметны для того, кому нет нужды ночевать в пути: чернела, вместо того, чтобы белеть, малая почтовая станция. Кто её сжёг? Свои, при отступлении, чтоб враг не использовал? Враги, чтобы лишить обороняющихся возможного укрытия?

На воняющей гарью стене успели отметиться надписями обе стороны — как принято перед боем, обменялись оскорблениями, только что заочно. Кередигионцы писали на чуть отличающемся от местного бриттском, диведцы — на латыни. Все были уверены, что враги их ругательства прекрасно поймут.

— Не совсем, преосвященный, — заметил один из клириков в свите Теодора. — Наши ещё и картинку нарисовали. Для неграмотных.

Картинка, разумеется, была совершенно неприличной и жутко оскорбительной.

— Легионеры. — сухо заметил другой. — Поклонение Приапу мы, слава Господу, извели, но склонность рисовать похабщину у солдат осталась, а то и возросла. Прежде это был культ, рисунок на стене был маленьким святилищем, к ним даже подношения возлагали, и уж никак не музюкали совсем где попало. А нынешние на каждом мильном камне… изображают.

Теодор едва удержался от того, чтобы откровенно заржать. Он, хоть и ирландец, но ирландец-то начитанный. Кто же не знает Гермеса Трисмегиста, которого в древности почитали божеством? В общем, то, что солдаты теперь дорисовывают сами, в древности высекалось на камне совершенно официально. Увы, армейский принцип гласит: что работает, не трогай. Он-то и не позволил уничтожить языческую традицию полностью, только теперь постоянно подновляемые рисунки на деле означают то, что дорога регулярно патрулируется.

Так неприличные изображения на столбах стали знаком силы и безопасности для граждан, а солдаты попросту привыкли метить таким похабным образом всё подряд…

Часа через три путников окликнул патруль северян. Восемь легковооружённых пехотинцев, сжимающие в руках тонкие длинные дротики. Солдаты Кередигиона пахли луком и потом: лук они ели, а не вспотеть на июньском солнышке в толстой стёганой куртке мудрено. Их командир осмотрел епископа и его свиту с явным подозрением, но признал настоящими и даже выделил двоих в сопровождение до лагеря.

Последнюю милю ехали медленно, сообразуясь с шагом проводников, зато поменялись новостями. Епископ сказал, что едет поговорить о возможности мира и может помочь с ранеными и больными, если есть. Вотадины заметили, что мир — королевское дело, как тот решит, так и будет, но, вообще говоря, комитат — это не всё войско Кередигиона. Богатые, заносчивые, наглые. Зарвались и нарвались, но это не означает вообще ничего. Теперь-то подошли настоящие парни!

* * *

Лагерь вотадинов выглядел как обычный римский маршевый лагерь — разве что ров был мелковат, а поверх вала меж редких кольев красовались плетёные из ивы заграждения. Епископ так и не решил что это ему напоминает больше: то ли деревенский плетень, то ли большие корзины. Легче, чем колья — нужен меньший обоз. Будет время — обитатели лагеря нарубят дерева в ближайшем лесу и укрепятся по-настоящему, наскоро же и такое укрытие лучше, чем ничего.

Главные ворота смотрели на юг — к врагу, через них и въехали. Палатки внутри оказались круглыми, а не привычными, прямоугольными, но стояли правильно. Римская традиция чувствовалась, но замечались и перемены. Легионер Второго Августова отрезал бы: «упадок»! Немайн с её константинопольскими словечками могла бы помянуть «деградацию», но на деле в новой организации были свои плюсы. Теодор успел подумать, что северянину