Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Король неловко наклонил кубок, и с его края упала густая, тёмная, как венозная кровь, неторопливая капля.

Артуис помолчал, покрутил в руке наполовину полный кубок.

— Знаешь что? — спросил, наконец. — Мне всё равно, настоящая она императрица или нет. Я сюда пришёл в простой набег, но сейчас… Сейчас я дам войскам отдохнуть, завтра мои священники отслужат обедню — и мы сметём эту нечестивицу с лица земли. А если она бежит хоть и в Моридун — пойдём за ней до самого моря. Пока её не выдадут живой, мёртвой или хотя бы отрубленной головой — мира не будет.

Теодор наклонил голову вбок.

— Я даже не успел о мире и попросить, — заметил он. Поставил побелевшими пальцами на стол кубок, из которого не отпил ни глотка и вышел из шатра.

Когда за епископом запахнулся полог, Артуис провёл рукой по лицу, точно утирал пот. Выплеснул вино из чаши — не больше глотка. Хитрый сосуд притворялся объёмным, но на деле вмещал немногим больше напёрстка.

— Вот так, рыжая парфянка, — сказал себе под нос. — Иногда противник поднимает твои снаряды и запускает обратно. Лови!

А вот, ветрам послушный,

Под самою луной

Несётся шар воздушный

Высоко над землёй,

Александр Введенский

«Рыжая парфянка» между тем принимала результаты муторной возни с рыбными пузырями. Клеить довольно большие мешки из пузырей — забава та ещё, так что стоило показать людям, ради чего они мучаются. Ради чего местным медникам пришлось тащить волосинки-проволочки, а заодно отчего в церкви изъяли упаковку дорогущих восковых свечей.

Немайн оглянулась — крыши кругом сланцевые, другие внутри стен не разрешены, а вот в предместье… Могло и не повезти, но сотни усталых глаз, ожидающих в обмен на свои труды хоть чего-то, были важней опасности небольшого пожара. В конце концов, в городе всё так же остаются вигилы. Тушить пожары их работа.

Рядом, впитывая каждое движение, стоят ополченцы-конники. Именно им доведётся повторить то, что сейчас показывает ушастая сида, причём вблизи от вражеских патрулей и ночью. У большинства конников, что пойдут в ночные разъезды, будут с собой самые простые масляные фонари — но отборный десяток получит вот это изделие.

Сделать их удалось одиннадцать, но одно сида запустит прямо сейчас.

Рыбный пузырь шёлковую классику не напоминал — скорее уж, дешёвую пластиковую плёнку. Но когда сида поводила проволочной рамкой — охотно поймал воздух, надулся и не собирался провисать, хотя Эйлет — как самая рослая из трёх подруг — на всякий случай придерживала его макушку. Осталось только прикрепить к пересечению проволочек-нитей свечу. Восковую — с сальной там, в вышине, нагар снимать будет некому.

Анна Иоанновна подала из-за спины горящий фитиль. Ученица императрицы отлично помнила о бытовой беспомощности наставницы, в том числе — неспособности развести огонь обычными кресалом и трутом.

Свеча занялась, и внутри оболочки засветился размытый, нереальный, волшебный огонёк, который даже сумел заставить посверкивать золотые нашивки имперского агента на рукавах Эйлет.

— Вот, — сказала сида и дёрнула ухом. — А ещё можно желание загадать и приспособить к фонарику. Отправить прямо в небо. Маленькую, лёгкую записку.

— Как в церковь, — уточнила Анна Ивановна. Явно вспомнила таблички с просьбами к былым божествам и поспешила откреститься от обвинения в язычестве. Немайн чуть усмехнулась. Проклятия-то писали на свинце, а он тяжёлый. Скромный пузырь почти наверняка откажется поднимать ввысь просьбы к высшим силам сотворить с кем-нибудь злое. Правда, люди таковы, что ради гадости ближнему наверняка додумаются до монгольфьера, а то и стратостата…

Для оболочек рыхлый и толстоватый «литой папирус» не подходил, но тут пришёлся в самый раз. Маленький клочок бумаги — для коротких записок — нашёлся у Эйлет, как и походная чернильница. Воздух в оболочке уже нагрелся, и придерживать её уже не приходилось — отлично держала форму сама.

— Что писать?

Немайн обвела взглядом людей.

Чего они желают? О чём готовы молиться?

Победы? Да, но кто тут мечтает о славе и добыче? Единицы.

Прощения грехов? Это нужно всем людям, но молитвы нужно произносить сердцем, а не отправлять на небо машиной.

Счастья? По сути верно, но слишком уж неточно.

Летучий фонарик уже начал проситься вверх, слегка подталкивал удерживающие его руки, словно ожил. Тогда сида и вспомнила, что кричали горожане, встречая возвращающихся в город легионеров.

Августина улыбнулась.

Иногда привычные, избитые, формальные слова — лучше всего. Недаром на гербах пишут девизы!

Она встретилась глазами с приготовившей перо Эйлет. Громко, чтобы слышали все, продиктовала:

— Pax et Prosperitas!

Мир и процветание.

То, чего народы хотят от империи.

То, что делает империю несокрушимой — если удастся избежать гнили, что тяжко.

Вот Анна Иоанновна аккуратно подвязывает к проволочке послание в небеса.

Вот сама Августина разводит руки — и смотрит, как первый в Диведе летучий фонарик неторопливо уходит в яркую синеву летнего вечера.

Народ на площади ахал, кто-то крестился, кто-то шептал молитвы или повторял вслед за ушастой римлянкой её просьбу. «Pax et Prosperitas!». Дети показывали на проплывающий огонёк пальцами, махали ему ладошками или просто отвечали сверканием глаз на мерцание тусклого огонька.

Августина смотрела на них и понимала: эти от неба уже не откажутся. Даже если это будет всего-навсего запуск небесных фонариков по праздникам.

* * *

Анна Иоанновна проводила наставницу взглядом.

Патрули уходили в ночь, в сыроватую свежесть и пение цикад, и Ушастая шла с ними — опять в волшебной лёгкой кольчуге. О том, что с утра небольшая армия выдвинется навстречу противнику и погонит его со своей земли, знали уже все. Горожане провожали Августину исполненными надежды взглядами — и видели святую, легионеры знающе усмехались. Хороший римский командующий всегда норовит осмотреть нового противника лично. Поле предстоящего боя августе тоже нужно изучить.

Большеглазой сиде безоблачной ночью не темно, а в самый раз. Это в полдень она будет щуриться и почти перестанет различать цвета… Августа взяла с собой одну лишь телохранительницу — тёмно-русую Феофилу, мечницу. Впрочем, помимо фамильного клинка с украшенной головой орла рукоятью, нынешняя Феофила позвякивала длинной, до пят, катафрактской кольчугой и гордо сжимала щит, который явно желала показать всем-всем-всем, да темнота мешала.

На щите, в жёлтом поле, красовался не слишком искусно нарисованный двуглавый орёл.

При седле, в кожаном