Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

Великокняжеский терем поднимался над остальными постройками, приземистый и тяжёлый, с крутыми тесовыми крышами и резными наличниками. У входа — крыльцо на столбах, расписанное узорочьем, с двумя рядами ступеней, вытертых до блеска. Внутри — сени с низкими сводами, потом палаты: приёмная, где государь принимал челобитчиков, столовая. Дальше покои великой княгини, куда мужской половине хода не было. Стены были обиты сукном и расписаны растительными узорами, в углах — иконы в серебряных окладах, у стен — лавки с подушками, обитыми бархатом. Пахло воском, деревом и ладаном.

Я стоял в сенях, слушая этот гул, и думал: вот она, столица. Не то что Коломенское.

Приезд государя не вызвал большого переполоха. Встретил нас дворецкий, боярин Морозов Лев Семёнович.

— Здравия, государь. Хорошо ли доехали? — склонился в глубоком поклоне Морозов, а следом — человек семь его сопровождения.

Антон помог Титу выбраться из возка, и двое тотчас взяли его под охрану.

— Здравия, Лев Семёнович, — подошла мамка.

— Здравия, Евдокия Петровна, — кивнул Морозов. — Готовы ли покои государя?

— Да уж всё готово, государь. А это кто такие? — спросил он, глядя на охранников, идущих рядом с Титом.

— Это моя личная охрана, и она всегда подле меня, — ответил Тит. — А это начальник моей охраны, Александр Иванович Титов.

Закончив говорить, Тит прошёл в большие сени. Воинский наряд во главе с приставом смотрел на нас с подозрением.

— Бронислав, организуй внешний караул, — сказал я, когда мы миновали сени.

— Слушаюсь.

По взгляду Морозова я понял: мы на чужой территории. Пока чужой. Он стоял, чуть отставив ногу в расшитом сапоге, и держал руки за спиной — не по-старчески, а так, как держат их хозяева, которым некуда спешить. Подбородок его был приподнят ровно настолько, чтобы смотреть на нас сверху вниз, не запрокидывая головы. Когда я шагнул к нему, он не обернулся всем телом, а лишь повёл глазами исподлобья — тяжёлыми, с ленивой искрой превосходства. Взгляд этот скользнул по моему кафтану, по сапогам, задержался на мгновение на лице — и отстранился, будто я был пустым местом, на которое случайно упал его взгляд.

Посмотрел на него пристально, давая понять, что я — новая сила. Он отвёл взгляд первым — не потому, что дрогнул: просто для него я был неинтересен. Нужно было, чтобы он осознал: со мной придётся считаться. Но, судя по тому, как он повернулся ко мне плечом и заговорил с кем-то из своих вполголоса, я его не впечатлил — он просто перестал меня замечать.

Судя по тому, как прозвучала просьба Тита, я не ошибся: Кремль был для него местом, связанным с чем-то неприятным и тягостным.

— Искандер, будь со мной. Рядом, — сказал он.

— Да, государь, — тихо ответил я.

Во время позднего ужина, прежде чем Тит приступил к трапезе, один из охраны — Валентин — снял пробу с того, что предназначалось Титу. Эти вопросы мы отрабатывали и оговаривали в Коломенском. Всё делалось не демонстративно, а ради уверенности, что пища не отравлена. Спать в опочивальне государя Тит отказался наотрез. Ему постелили в другой комнате.

Ночью его прорвало, и он стал торопливо рассказывать мне, словно боялся, что если замолчит — всё это снова повториться.

— Знаешь, Искандер… когда мне было десять лет, ближние бояре собрались на совет. Из-за чего-то у них вышел спор — да такой, что они затеяли драку. Шуйские и их ближники набросились на Воронцова и Толстого. Били страшно — в кровь, за волосы таскали, топтали. Я просил, умолял их остановиться… а Василий Шуйский толкнул меня — и я сильно ударился плечом. Как раз в канун твоего появления в Коломенском. Митрополит с трудом смог их разнять. И мне стало страшно. Страшно не от боли — от мысли, что они могут убить меня походя, и ничего им за это не будет. Скажут другим: мол, оступился государь, ударился головой. И всё. Так и запишут.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как тяжело он дышит.

— Я знаю, что они матушку мою отравили, — вдруг сказал он тише. — Не знаю кто. Но отравили. Я видел её перед смертью. Она почернела и опухла… — Тита передёрнуло, словно по спине провели холодной рукой. — Я до сих пор вижу её лицо. Оно было… не её. Чужим стало. И знаешь, что самое страшное? Я стоял рядом и ничего не мог сделать. Ничего. Так же, как тогда, в совете. Только смотрел.

Он снова замолчал, и голос его стал совсем глухим:

— Оттого я боюсь и не люблю Кремль. Здесь все напоминает то, чего я не хочу помнить. Здесь мне страшно и душно.

Я молча слушал его исповедь. Не перебивал — есть слова, которые должны выйти сами, иначе останутся внутри и продолжат гнить. Понимал: страх Тита был не просто чувством — он был его тюрьмой, стенами, которые тот носил с собой, куда бы ни шёл.

— Тит, — сказал я, когда он замолчал. — Помнишь, мы говорили, что страх — это нормально? Скажу больше. Страх — не слабость и не порок. Это дверь. Вопрос лишь в том, с какой стороны ты стоишь. Можно всю жизнь простоять перед дверью, прислушиваясь к тому, что за ней, — и так и не узнать, что там на самом деле. А можно открыть и шагнуть в неизвестность — не потому, что перестал бояться, а потому, что решил: то, что за дверью, важнее того, что в тебе. И запомни: выбор всегда остаётся за тобой. Никто не сделает его за тебя — ни бояре, ни митрополит, ни я. Но сейчас ты не один. Я с тобой. Рядом — твоя личная охрана. Не попробуешь — не узнаешь, что будет дальше. А незнание, поверь, — худшая из темниц.

Тит услышав мои слова после некоторого раздумья спросил.

— Искандер ты думаешь я смогу править всеми боярами и другими?

— Тит я же сказал: не попробуешь– не узнаешь. Выбор за тобой. Спи Тит, утро вечера мудренее.

По тому как он облегчённо выдохнул стало понятно, что он смог сбросить груз тяжёлых воспоминаний и будет пробовать открыть дверь в будущее.

Грановитая палата. Заседание боярской думы.

Палата наполнялась медленно. Бояре входили по одному, по двое, кланялись иконе в красном углу, рассаживались по лавкам вдоль