Эфиоп Ивана Грозного - Эдуард Тен

— Так не поспеешь за государем. Моргнул — а он куда-то несётся. Везде поспеть хочет, — сказал Антон, оправдываясь.

Я не стал выговаривать Антону.

— Тит, ты же государь. Негоже тебе носиться как дворовому на посылках.

— Что же я, как беременный таракан, должен ходить?

Я услышал очередное словесное сочетание, принесённое мною.

— Ладно, пошли смотреть, чем охрана занимается. Тит, ты присматривал за ними?

— Спрашиваешь. Я и пробу снимаю, — деловито сообщил Тит.

Пока мы ходили по полигону, охрана постоянно сопровождала Тита. Для них это была тренировка, а Тит уже привык к сопровождению и принимал его как должное. Стрельбище перенесли подальше от усадьбы. Десять арбалетов. Шесть ружей. Бойцы постоянно тренировались в стрельбе и отработке построений и перестроений: теорию изучали в казарме, а практику отрабатывали на полигоне. Разница между тем, что было, и тем, что стало, была разительной.

Личные охранники были переодеты в одинаковые кафтаны тёмно-серого цвета и шапки из этой же материи — из недорогого сукна. Вооружены саблей и кинжалом.

Тит, осмотрев их, спросил с разочарованием:

— Искандер, как бедно одета моя охрана. Василий Михайлович денег не дал?

— Государь, хочешь сказать почему нет дорогой ткани, золотого шитья? Это твоя личная охрана и она существует для того, чтобы хранить жизнь твою, а не богатством кичиться. Их сила не в красивом кафтане и полной мошне. Их сила — в умении и оружии.

Мечи у охраны были выкованы из хорошей стали по упрощённой схеме. Они не были такими гибкими, как дамасские, но по прочности не уступали им.

Церемония прошла в тесном кругу — только стража, я, Тит и Юра. Полумрак большой комнаты, тишина, никого лишнего. Стражи выходили по одному, опускались на колено, произносили клятву. Иван Васильевич лично вручал каждому меч — короткий взгляд, глаза в глаза. Без речей и пафоса. Только холод стали, тёплый свет свечей и ощущение особой близости между государем и теми, кто будет рядом в самый опасный час.

Подобные ритуалы необходимы для полноты общности и единения. В них нет места суете — только строгая форма, которая, как оправа для камня, держит смысл. Сакральность этого действа заключалась не в пышности, а в молчаливом признании ценности каждого — и воина, и государя. Ритуал превращал простую передачу оружия в акт взаимного посвящения: воин отдавал верность, а правитель — доверие. Это создавало ту незримую связь, которая в час опасности оказывалась крепче стали. Священнодействие здесь — не церковный обряд, а таинство человеческого единения, где слово, жест и взгляд обретали вес, несопоставимый с любыми громкими речами. Там, где бессилен пафос, ритуал говорит на языке вечности — и потому запоминается на всю жизнь.

В Александровке меня ждал очередной сюрприз. Гаврила экспериментировал со всеми доступными вариантами сочетания разных частей и пропорций для плавки шихты, Егор и Миня пробовали изготовить посуду без узора. Расходников было не так уж и много, поэтому плавили небольшими порциями. За это время изготовили двенадцать прозрачных стёкол, девять — с лёгким зеленоватым оттенком, почти незаметным. Три набора: графин с пятью стаканами из прозрачного стекла с узором. Пять чаш разной величины с узором и пятнадцать бокалов. Два набора графина со стаканами из чистого прозрачного стекла — графины с более изящным горлышком. Двадцать три штуки абсолютно разных по форме и объёму чаш и кубков.

Я стоял и любовался всей этой красотой. Было с чем выходить на рынок стеклянной посуды.

— Ты привёз, что мы заказывали? — первым делом спросил Гаврила.

— Родители просили тебе чаще их навещать.

— Так привёз или нет? — не обратил внимания на мои слова Гаврила.

— Нет, ожидают. Но когда точно прибудет — неизвестно.

— Тогда скоро мы встанем. Свинец заканчивается, марганец, а без него всё мутным получается. При отжиге иногда трескается.

— Без отжига оно будет хрупким: при малейшем воздействии или ударе начнёт трескаться, — сказал я, глядя на работающих Егора и Миню, на их осунувшиеся лица и лихорадочный блеск в глазах. — Я же приказывал достаточно отдыхать и нормально питаться, — обратился я к Мине и Егору.

— Так мы работаем до вечера, потом отдыхаем. Стекла мало. Так что не переживай, Саниванович. Это мы по первости увлеклись, а теперь работаем не торопясь.

— Когда зерцала делать будем? — тихо спросил Гаврила.

— Я же сказал: ртуть не прибыла. Без неё никак.

— Понятно, — вздохнул Гаврила.

Мой взгляд упал на три розовых бокала с относительно изящными ножками. Бокалы были прозрачными, и нежно-розовый цвет делал их воздушными. Стенки — много тоньше, чем на остальных бокалах, и ножка изящней.

— Кто делал? — спросил я.

— Так оба. Это последние из шихты с марганцем. Мало его было. Попробовал добавить — вот и получился такой цвет.

— Красиво получилось, — только и смог сказать я.

— Как Спиридон? — спросил у Мини.

— Почти закончил. Раму из одного стекла сделали, а из двух — подгоняют. Спиридон хочет лаком всё покрыть, чтобы дерево сберечь.

Я кивнул, принимая ответ.

— Почти всё готово. Лавку Афанасьевы подготовят к середине сентября, — прикидывал я. — В сентябре и начнём.

Заседание Большой боярской думы было назначено на десятое сентября. Присутствие государя было обязательным.

Мне и личной охране предстояло впервые сопровождать государя в столицу. Планировалось, что Тит пробудет там три дня. Поэтому его сопровождала Евдокия Петровна с челядью — человек пятнадцать, — а также десяток из охранного отряда. Выехали восьмого утром и только к вечеру добрались до Кремля.

Каменными строениями в Кремле были Грановитая палата, казначейство да ещё несколько зданий, назначения которых я не знал. Остальное было деревянным: великокняжеский терем, покои великой княгини, множество служебных помещений разных размеров. Всё соединялось системой крытых переходов, так что можно было пройти из конца в конец, не выходя на улицу.

Кремль жил своей особой, кипучей жизнью. По мощёным дворам сновали люди: челядь с корзинами и ушатами, дьяки с туго набитыми свитками под мышкой, городская стража и воинские наряды из Московского полка, стояли на караулах, конюхи, ведущие под уздцы разгорячённых лошадей. Где-то стучали топоры — шла очередная стройка, где-то звенело железо в кузне, где-то слышалась брань и громкий разговор. Пахло дымом, свежим тестом из поварни и лошадиным потом и ещё множеством других запахов. Всё