Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

счастья? Но лица встающих перед ним героев были настолько живыми, а картинки ушедшей жизни такими отчетливыми, что порой слова находились сами собой. Иногда в самые счастливые сны врывалась рождественская метель, тревожное стаккато выстрелов в поле и черный свет в окнах родительского дома, тогда Меркулов понимал, что к живому прошлому уже примешивается то, которое он тщательно, слово за словом, воскрешал на бумаге.

На этот раз стиснутому такими же измученными бедолагами Меркулову привиделось нечто несуразное. Будто бы везущий его трамвай оказался где-то посреди степи, и будто бы он был в нем единственным пассажиром. Вагон завяз в снежном буране, плотный напор которого в любое мгновение мог его опрокинуть. Испуганный пассажир обратился к вагоновожатому, но обнаружил на месте того лишь пустоту. Тогда он догадался, что этот заблудившийся трамвай — его единственный шанс на спасение, и останавливать движение сейчас никак нельзя. Он прилип к окну в надежде разглядеть в вихревой мгле огни станции, и ему стало казаться, что там, за бураном, в теплом, щедро освещенном доме его ждет женщина, покоя на коленях уже уснувшего ребенка.

Ни жены, ни ребенка у Меркулова никогда не было, но, разбуженный грубым толчком протискивающегося к выходу мастерового, он ощутил вдруг сладкую боль в сердце.

Разобрав в темноте вывеску, Меркулов потянул на себя тяжелую, обитую какой-то тряпичной дрянью для сохранения тепла дверь. Он надеялся, что она окажется запертой, но она подалась, и сборщик объявлений вынужден был войти. Узкий вестибюль, залитая луной сквозь арочное окно и оттого казавшаяся скользкой лестница. Поднявшись на два этажа, Меркулов прислушался. Где-то на верхотуре огромного шестиэтажного дома стучала пишущая машинка, и дробное эхо откликалось в сетчатой шахте неработающего лифта. Поскольку это был единственный звук в здании, он пошел на него. На каждой площадке было по двери, но они выглядели давно и надолго запертыми. Наконец свет брызнул Меркулову в глаза, и он оказался в мансарде. Сквозь остекленную часть крыши глядела луна. Пыльными портьерами висели тени под потолочными балками. Мансарда была заставлена громоздкими шкафами и столами между ними. Где-то посредине, видимо, горела лампочка; два косых луча вырывались из-за заслонившего ее шкафа. Меркулов пробрался туда и увидел склонившуюся над ундервудом барышню.

— Прошу прощения, — сказал сборщик.

Перестук прекратился, барышня подняла кверху испуганное, показавшееся Меркулову необычайно красивым лицо.

— Ради бога, прошу меня извинить, — забормотал пораженный Меркулов, — могу я увидеть товарища Германта?

— Что вы, — улыбнулась барышня, и у напугавшего ее мужчины отлегло от сердца, — товарищ Германт отбыл в Моссовет еще в два часа, а вы по какому вопросу?

Меркулов рассказал, по какому он вопросу, и хотел было откланяться, но приветливая машинистка удержала его.

— Думаю, что сама смогу вам помочь, да вы присаживайтесь.

Гость присел на краешек свободного стула, предназначавшегося, вероятно, для посетителей и поэтому шаткого и ненадежного. Барышня исчезла за шкафами и стала там греметь чем-то металлическим, потом Меркулову показалось, что тихонько звякнул фарфор. Через минуту она вновь появилась у стола, неся чайник и крохотную чашечку, печальный осколок некогда роскошного сервиза.

— Теплый еще, — сообщила гостеприимная служащая и поставила чашечку перед сборщиком объявлений. — Вы пока пейте, у меня и сахарин есть, а я поищу что-нибудь для вас.

Она налила Меркулову чаю, пододвинула пакетик с лепешечками сахарина и вручила серебряную ложечку.

— Пейте, — повторила барышня и собралась вновь уйти. Неожиданно для себя самого, Меркулов мягко удержал ее за руку.

— А вы? Мне, знаете ли, как-то неловко пить чай одному...

— Что вы, я уже пила...

— Все равно, — сказал совсем осмелевший гость, — просто посидите со мною, бог с ними, с этими объявлениями. Кстати, меня зовут Всеволод Ильич.

— Лиза, — просто представилась машинистка, и сердце у Меркулова ухнуло куда-то в подбрюшье. — Раз так, — продолжала Лиза, — тогда я тоже выпью чашечку.

Общим у них было только имя. Та, актриса, осталась в далеком уже завьюженном семнадцатом. Она была не только красива, но и талантлива, так, как она пела партию Маргариты, Меркулов никогда более не слышал. Сидя в партере, тогда совсем еще юный, он страшно завидовал толстому баритону, поющему Фауста. Летом шестнадцатого года, перед отправкой в действующую армию, Меркулов пошел на приступ. То ли от скуки, то ли жалея по-бабьи, оперная Гретхен уступила домогательствам новоиспеченного прапорщика, но после на его страстные письма не отвечала. Когда Меркулов вернулся в Петроград, то узнал, что Лиза вышла замуж за интендантского генерала и вместе с ним уезжает в Киев. Он еще успел повидать ее на вокзале, за зеркальным стеклом вагона первого класса, который был прицеплен, вероятно, к одному из последних в разворошенной России правильных поездов. Перчатка с раструбом отвела в сторону занавеску, и неузнавающий взгляд скользнул по застывшему темному лицу молодого военного с перевязанной левой рукой...

Лиза московская была лет на пять моложе своей тезки, и все ее способности заключались в умении необычайно ловко и с большой скоростью печатать на ундервуде. Работая в учреждении и еще переписывая на машинке чужие рукописи, Лиза содержала себя и больную мать, вдову статского советника. Этим и объяснялось позднее ее пребывание на службе: девушка выполняла заказ государственного издательства. Меркулов, любопытствуя, прочел несколько строк из уже напечатанного, отметив про себя отсутствие ошибок и безнадежную серость повествователя. Он вдруг вообразил, как Лиза переписывает его роман, и ему стало жарко от ощущения пророческой ясности этого видения.

— Позвольте мне проводить вас, — сказал он, когда они покинули теплую мансарду и вышли на холод. Луна сгинула. С ночного московского неба сыпал крупный снег. Лиза взяла своего нежданного провожатого под руку. Когда они шли к трамвайной станции, она молчала и только запрокидывала лицо, ловя приоткрытыми в улыбке губами большие мягкие снежинки.

2

К себе на Садовую Меркулов возвращался пешком. Впервые он не чувствовал усталости и голода, то есть того, что терзало его последние месяцы ежедневно. Созвездия отмененного новой властью Филиппова поста беспрепятственно кропили своим предрождественским сиянием кривые арбатские переулки. Глядя на них, бывший студент предавался мечтам и воспоминаниям, тихо радуясь тому чувству, что вытесняло сейчас из его груди застарелую боль.

Вспомнил он и странный в иные времена, но такой обычный теперь поезд, состоящий из теплушек вперемежку с вагонами третьего класса, без дверей и с заколоченными окнами. Этот состав однажды поздней октябрьской ночью подкатил