Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»

в обшитую дубовыми панелями гардеробную с зеркалами, не мог испортить предвкушения праздника. Надо сказать, что путем великих жертв и лишений Меркулову удалось раздобыть вполне приличный костюм и штиблеты с модными желтыми носами. В этом самом костюме, отшвыривая блики лакированной кожей штиблет, он гордо прохаживался в фойе под ручку с краснеющей от удовольствия Лизой в самошитом, но премиленьком платье. В зрительном зале, когда медленно гас свет после третьего звонка, а волшебная коробка сцены вдруг начинала таинственно просвечивать сквозь кисейный занавес, Меркулов брал Лизину руку с бархатного подлокотника и не отпускал ее до антракта.

Иногда Лиза приглашала нового знакомого к себе. Это случалось в особенно холодные вечера, если на театр не было денег, а гулять по бульварам невозможно. Лиза с матерью занимали довольно-таки большую комнату на Арбате в квартире, некогда принадлежавшей статскому советнику Мещерскому, а теперь жилтовариществу. Меркулову все нравилось в этой комнате: уют заставленного старинной тяжелой мебелью жилья, круглый стол посередине, накрытый малиновой скатертью с кистями и освещенный сверху лампой под бордовым абажуром (сочетание цветов казалось гостю тревожащим), стулья с мягкой обивкой и гнутыми спинками, неясные в полумраке портреты па стенах. Нравилась начинающему жениху и мать Лизы. Олимпиада Кондратьевна некогда воспитывалась в частном пансионе, любила поэзию Северянина и Бальмонта и музыку Штрауса. Изредка она даже садилась к фортепиано, чтобы сыграть отрывки из его вальсов.

За неизбывным чаем с сахарином и черствым печеньем из дореволюционных запасов, неведомо как сохранившихся в голодном девятнадцатом году, Меркулов рассказывал порой что-нибудь из своей прошлой жизни, выбирая в памяти самые веселые моменты. В присутствии Олимпиады Кондратьевны, женщины впечатлительной, со слабым сердцем, он никогда не касался уже отдалившейся мировой войны и свинцовых метелей недавней гражданской, умалчивал он об этом своем опыте еще и потому, что приберегал некоторые воспоминания для романа.

Словом, все шло к тому, чтобы жениться. Но как жениться, если нет ни жилья, ни денег? Служба в «Промышленных известиях» приносили Меркулову ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Любое приобретение сверх питания, дров и платы за электричество проделывало в его бюджете ощутимую брешь. Чтобы заткнуть ее, он стал писать фельетоны, Покупали их неплохо, но зато они доставляли автору нравственные мучения. ему казалось, что фельетоны эти отнимают у него те слова и мысли, которым он мог бы найти гораздо лучшее применение. Единственным выходом из туника безденежья и упадка духа было скорейшее окончание рукописи, получившей уже название «Черный свет». Ближе к весне забрезжил, наконец, финал, но до той поры, когда литератор-новичок поставил точку, должно было произойти еще несколько важных событий.

Прежде всего случилось то, что Меркулов подвергся аресту. Ранним субботним утром в дверь его комнаты решительно и грубо постучали. Сонный, с мятым лицом и растрепанными волосами, он приоткрыл ее, полагая, что это сосед Васька-водопроводчик, пришедший по своему обычаю просить «на поправку здоровья», но за дверью оказались два красноармейца с винтовками, которые тут же вытолкнули Меркулова на середину его обиталища и отступили в стороны, давая пройти низенькому человечку в папахе, тулупе и валенках и с объемистым портфелем под мышкой. Человечек без любопытства оглядел узкую, как железнодорожный вагон, комнатушку, нашел единственный приличный стул (подарок Лизы) и уселся на него. Красноармейцы прикрыли дверь, едва не прищемив нос Варваре из пятого номера, и встали подле нее (двери, разумеется, а не Варвары), Ничего не понимая, зябнущий Меркулов сел на свою постель и завернулся в одеяло,

— Чему обязан? — спросил он у человечка в тулупе весьма нелюбезным тоном.

— Меркулов Всеволод Ильич? — вместо ответа осведомился у него пришелец. — Ознакомьтесь, вот ордер на обыск и арест.

Он порылся в своем портфеле и достал казенного вида бумагу. Меркулов взял ее чуть дрогнувшей рукой, быстро пробежал глазами, но ничего не понял, кроме слов: «подвергнуть аресту», «в случае сопротивления» и «препроводить».

— Распишитесь, — подавив зевоту, сказал человечек и протянул ему самопишущее перо.

Как только с формальностями было покончено, чекисты начали обыск, причем один из них все время оставался возле выхода, будто арестованный мог выбежать в исподнем на десятиградусный мороз. Обыск они вели небрежно: осмотрели гардероб, выбросили на пол и ощупали одежду, открыли пустой фанерный чемоданчик, что стоял под столом и служил хозяину подставкой для ног во время писания. Маленький человечек, скинувши тулуп и оставшись в кожаной куртке, на поясе которой висел устрашающих размеров револьвер в кобуре, придвинул стул к дощатому, покрытому старыми газетами столу, взял с него рукопись «Черного света» и стал читать. Глядя на это, ее автор вытянул шею и напрягся, подумав: вот и первый читатель. От этой мысли ему стало гораздо тревожнее, чем из-за внезапного и необъяснимое ареста. До сих пор еще ничьи посторонние глаза не пробегали по строчкам его романа.

— Беллетристикой балуетесь? — с ядовитой полуулыбкой спросил чекист.

Этот вопрос словно прорвал в сознании Меркулова некую пленку, отгораживающую его от реальности.

— Могу я узнать, за что, собственно... — задал он, наконец, естественный в таких случаях вопрос.

— Там узнаете, — туманно ответил первый читатель его романа. — Кстати, собирайтесь, гражданин Меркулов, пора.

В сопровождении молчаливых красноармейцев, провожаемый ехидно-сочувственными взглядами соседей в щелочках приотворенных дверей, «гражданин Меркулов» проследовал во двор, где был подсажен в тюремный «паккард». Фыркая мотором и распугивая клаксоном прохожих, автомобиль выкатил со двора на Большую Садовую и резво побежал в сторону Триумфальной площади.

В просторном кабинете с высокими зарешеченными окнами, огромным письменным столом с зеленым сукном на крышке, большим портретом вождя и другими атрибутами казенных помещений арестованного допрашивал высокий немолодой следователь в полувоенном френче. Его абсолютно лысая голова, когда он близоруко наклонялся над лежащими перед ним бумагами, отражала сияние настольной лампы, зажженной невзирая на падающий из окон бледный свет зимнего дня. Меркулову с первого взгляда не понравилась эта голова, печеное яблочко лица, глазки-льдинки и более всего манера, задавая вопрос, обращать к допрашиваемому красное оттопыренное правое ухо.

— Почему, гражданин Меркулов, вы не указали в анкете домоуправления, что служили в белой армии?

— Я служил в царской армии, гражданин следователь, — безо всякого энтузиазма уточнял арестованный. — Это не одно и то же, и потом, я написал там, что был мобилизован в шестнадцатом году и уволен по ранению в семнадцатом.

Следователь вновь опускал нос, похожий на кавалерийское седло, к бумагам и спустя минуту задавал новые вопросы:

— Во время своего обучения в университете и потом, когда служили в царской армии, как вы относились к революции? Сочувствовали ли вы так называемым