Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Интересно, что бывает, когда из клетки вылетит последняя?
На минуту кажется, что это уже случилось. Что внутри не осталось ничего, кроме пустоты и прохлады. К сожалению, так только кажется. Я знаю, что это пройдет, и даже длиться будет не очень долго.
Ольга... Ну что, считаем, что все нормально? Когда все равно ничего не изменить, надо считать, что все нормально. Изощрен человеческий разум, слов нет, как изощрен и изобретателен. Легко и почти бессознательно выстраивает защиту вокруг чего угодно. Какие идиоты могли считать, что «разум — это светильник, который не указывает направление, но хотя бы освещает дорогу»? Светильник, да, — для того самого пьяницы, который ищет потерянный ключ под фонарем. Иногда Разум видится мне как мелкий слуга, всегда готовый принять и поддержать любое, самое подлое решение своего господина...
А все-таки: мог ли я что-нибудь сделать иначе? Конечно, бесполезно так себя проверять. Если что-то возможно сделать, то это просто делается. А если я совершил какие-то ошибки, то узнаю об этом... ну, разве что в другой жизни.
Почему все так сложно? Неужели я сам устраиваю себе эту сложность? Сам устраиваю, а потом без нее уже не могу. Это — как рост. Какой, скажите, смысл дереву горевать, что оно не может снова стать семенем или саженцем? Хотя это и некомфортно...
Или у меня все-таки были шансы?..
Я смотрю на часы: без двух минут двенадцать. Пора возвращаться в здание. К привычным и уютным военным делам.
— Заходите, поручик, садитесь, — майор сидит в пустом классе за учительским столом. Нам позволили занять школу, потому что занятий в ней сейчас быть все равно не может — какие занятия, когда город на осадном положении. Я сажусь за первую парту. Учитель и прилежный ученик. Смешно.
Впрочем, мои отношения с майором Беляевым в самом деле немного похожи на те, которые могут в удачных случаях сложиться между учителем и учеником. За последние два года нам с ним не раз приходилось сталкиваться в довольно экзотичных сюжетах, когда опыт Беляева — как-никак в прошлом офицера Особого отдела самого напряженного, Восточно-Ингерманландского, военного округа — был для такого дилетанта, как я, совершенно бесценен. И я действительно многому от него научился. Майор тоже, разумеется, обо всем этом помнит — и потому начинает разговор прямо. Вернее, он начал бы прямо, но именно сейчас он, похоже, действительно не знает, как именно начать.
— Догадываешься, о чем пойдет речь?
— Что-то не по программе вопрос, господин начальник, — я устраиваюсь на стуле поудобнее и вытягиваю под партой ноги. — Кажется, вы спутали амплуа. Если есть приказ — отдавайте...
— Есть приказ, — заверяет меня Беляев. Моя наглость, кажется, таки помогла ему нащупать для продолжения беседы некоторую опору. — Только прежде, чем я его оглашу, у меня к тебе будет несколько вопросов.
Я изображаю внимание.
— Ты служил в Рагузе?
— Служил. Хотя это сильно сказано. Мы там три месяца проболтались почти без дела...
— А то, что ты там стал доверенным лицом командующего группой армий, — это тоже сильно сказано?
— Это просто чушь. Ну, беседовали мы с ним пару раз. О войне и о литературе. И все.
— А зачем ему это было нужно?
— Ему-то? Думаю, просто для развлечения. Заглянуть на досуге в загадочную гиперборейскую душу...
Я ненадолго ухожу в себя, вспоминая Рагузу — приморский городок, в который меня занесло чуть больше года назад. Особого смысла пребывание там не имело; просто это был период, когда имперское командование в очередной раз перестало понимать, зачем мы все-таки ему нужны, и стало потихоньку рассредоточивать наши части, затыкая нами все дыры. Рагуза как раз и была одной из таких дыр: спокойный провинциальный гарнизон. Там даже на улицах почти не стреляли. И мне запомнилась не служба, а именно сам город. Он был странный. Так мог бы выглядеть обычный германский или датский городок во сне ребенка, знающего Европу только по сказкам Андерсена. Город на склоне горного хребта: сплошное скопление островерхих черепичных крыш, причудливых шпилей, маленьких куполов, тонких башенок и кирпичных террас, уступами сбегающих к морю... Так он выглядел чуть издали. А внутри он вполне отвечал портрету среднеевропейского города, только с мелкими несуразностями: как будто ход лучей в окне чуть-чуть искривился, сохранив для тебя картину, но исказив углы и оттенки. Посреди правильных бюргерских домов с крашеными ставнями и водостоками — вдруг мечеть. На подходе к площади ратуши широкая булыжная улица перегорожена тяжелой цепью: по традиции никакие экипажи сюда не допускаются. Сама площадь — вполне обычный квадрат брусчатки, окруженный домами с галереями, только эти дома непривычно далеко: площадь огромна, как поле. И холодный ветер с Адриатики... Вот этот ветер у меня с тех пор странным образом ассоциируется с понятием свободы. Может, просто от того, что у меня там было много пустого времени — службой-то нас загружали мало, порт почти не работал. А может, потому, что я немного знал историю этих мест. Пятьсот лет назад Рагуза была классической торговой республикой, «давно пустившей все свои леса на корабли». В тяжкие дни Балканского полуострова она сумела с помощью сложнейших экономико-дипломатических интриг сохранить фактическую независимость и, как следствие, оказалась универсальным убежищем, в котором находили приют любые эмигранты — от князей и философов из разбитых столиц до спускавшихся в буквальном смысле с гор албанских разбойников. Приветливее, конечно, встречали тех пришельцев, у кого водились деньги, — здешние нобили всегда были весьма прагматичны, — но не прогоняли никого. В результате Рагуза, сохранившая к тому же в качестве государственного языка латынь, на два столетия превратилась в культурный центр, сравнимый по славе с Флоренцией, Болоньей и Веной. Известность здешних поэтов, математиков, богословов распространилась на весь континент. Рагузский сенат все это время продолжал держать внешнюю оборону, делая возможное и невозможное, а при необходимости просто покупая вооруженную силу у окрестных мелких деспотов; практиковался и такой метод, как прямое назначение за головы врагов города широко объявленных премий. Кончилось это только после захвата турками Константинополя, когда возможностей для политических маневров больше не осталось. Я ничего не понимаю в социологии, и, может быть, как раз поэтому меня иногда посещает дурацкая мысль: если какое-то оптимальное общественное устройство вообще возможно, то его символ — это именно вот такой вольный город. Разумеется, ничего никому не дается даром,