Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
— Если честно, я тоже, — сказал Беляев. — Но что ты еще предложишь? Раскол между союзниками, на который надеется высшее начальство, — это бред, конечно. Хотя — чем черт не шутит. А вдруг наша армия как раз и окажется тем клинышком, от которого пойдет разлом? Конечно, это уже надежда на чудо, но бывают ситуации, когда надеяться на чудеса просто необходимо... И во всяком случае, мы можем хотя бы удержать оборону на востоке, чтобы те, кому надо эвакуироваться, успели оказаться в зоне оккупации американцев, а не попали под паровой каток... В общем, не будем обсуждать, реальны такие планы или нет, потому что это все равно единственное, что мы еще можем сделать. Иначе, я думаю, нам всем лучше сразу умереть.
Он умолк.
— Ты хочешь, чтобы я полетел к фельдмаршалу и договорился с ним?
— Да. Я понимаю, что это дико звучит, но это — шанс. Пусть маленький, но нам сейчас выбирать не приходится. А то, что у тебя такое низкое звание, — это даже хорошо.
— Больше шансов проскочить незамеченным сквозь кордоны...
— Соображаешь, академик... —Теперь, когда главное было сказано, Беляев явно чуть-чуть расслабился. Но только на мгновение. Потому что умственную нагрузку, связанную с техникой вербовочного разговора (а что это еще было?), тут же сменила нагрузка совсем другая — гораздо более тяжелая. Он даже вдруг как-то постарел.
— Ладно, теперь о подробностях. Ты поедешь на бронепоезде...
— На чем?!
— На бронепоезде «Фафнир». Нас связывает со Сплитом рокадная дорога — очень удобно. Спрашиваешь, почему не на самолете? Отвечаю: потому что реактивный самолет нам не достать, а отправлять тебя на обычном транспортнике я не рискую. Сам знаешь, что сейчас творится в воздухе. К тому же поезд безопаснее еще и в другом смысле — перемещения по воздуху исключительно легко контролировать...
В этом месте монолог майора был прерван стуком в дверь, и вошел седой мужчина в штатском костюме. Первый штатский человек, которого я увидел сегодня в этом здании, — именно это сбило мой взгляд, так что я не сразу сообразил, где и когда я его встречал раньше. Прошлый август, конгресс соотечественников в Праге. Виктор Евгеньевич Лукашевич, кадровый гвардеец, кавалер ордена Белого Орла, в гражданскую войну — командир дивизии в Забайкальской армии адмирала Тимковского, а потом — самый обычный эмигрант, двадцать лет перебивавшийся случайными заработками в Шанхае, Будапеште и той же Праге. А вот теперь — с нами. Правда, форму заново надевать не стал и присягу на верность Империи не принес, отговорившись возрастом. Осколок белой гвардии. Я почти непроизвольно встал по стойке «смирно».
Майор тоже встал.
— Познакомьтесь, господа. Это поручик Рославлев. А это...
Я прерываю его:
— С господином полковником я уже знаком.
— Садитесь, Андрей Петрович. — Лукашевич подает мне руку и усаживается сам. Рукопожатие у него не то чтобы очень сильное, но какое-то надежное: мощная пергаментная лапа. — Я вас тоже помню. И по Праге, и по сводкам. — Он поворачивается к майору: — Как я понимаю, речь у вас сейчас шла...
— О плане «Эней». Я уже почти все рассказал.
— Да-да... — Лукашевич на секунду задумывается. — Вы извините, что я... Ну, словом, в оперативные дела я лезть не буду. Просто хочется дать поручику небольшое — как бы сказать... — напутствие. Разрешите?
Беляев кивает, но гость уже не смотрит на него. Кажется, он вообще ни на кого не смотрит. Он сидит прямо передо мной, подперев ладонью щеку, и я вдруг невольно думаю, что он очень красив. Это странно, потому что приметы старости его отнюдь не миновали. Просто бывает такое: человек, в котором вроде бы нет ничего особенного, ненадолго отвлекается, или задумывается, или Бог его знает что — и вдруг все меняется. Как витраж, на который падает солнечный луч, и тогда ты видишь, какой он на самом деле. Есть люди, которые умеют оставаться такими почти всегда, — их имена мы знаем из истории. Но большинство не удерживается и теряет себя: луч уходит — и снова серые стекла и серые рамы... Глядя в ту минуту на Виктора Евгеньевича, я узнал о своей стране и о войне больше, чем до этого — из всех рассказов, и из всего прочитанного, и из всего моего собственного военного опыта. Так не было, но так должно было быть — а значит, в каком-то смысле и было. И даже наше поражение в каком-то смысле было победой. Белая лилия, вышитая на флаге, — знак триединого Бога.
— Вы только не думайте, что я собираюсь делиться с вами своим опытом, — сказал наконец Лукашевич. — Времена меняются, и все, что было когда-то ценным опытом для меня, теперь ничего не стоит. Более того, старый опыт начинает мешать. Вот это и есть главное, что я хотел вам сказать, Андрей Петрович. Времена меняются. Я старый человек, и я прожил жизнь, в которой мне, как ни странно, почти не за что себя упрекнуть. Это довольно дорого мне обошлось, но зато я, кажется, теперь заслужил такое смешное право: давать советы. Будете слушать?
Я киваю. Я пока не понимаю, к чему клонит старик, но внутри уже появляется знакомое чувство, похожее на проникшую в теплую комнату струйку ледяного сквозняка из щели в оконном переплете. Вот сейчас скрипнут петли, и мне откроется новая сторона мира. Что-то еще, чего я не знал и не предвидел...
— Когда мы воевали под знаменами с надписью «Победа или смерть», мы действительно были готовы отдать жизнь ради победы. И сейчас мы готовы отдать все что угодно, чтобы спасти хотя бы то, что еще можно спасти. Но наша жизнь изменчива; если хотите, перемены — это единственное, что в ней вечно... И еще есть наши принципы. Которые надо принимать буквально. Вы — солдат. Даже если вы отдадите свою жизнь, у вас останется честь. Но колесо перемен крутится, и может настать момент, когда ради вашей цели вам придется пожертвовать действительно всем — то есть и честью тоже.
Он замолкает, давая мне время осознать сказанное. Его лицо по-прежнему прозрачно и красиво, только сейчас кажется, что ему не семьдесят лет, а сто или сто двадцать. Как жителю богадельни, уже забывшему собственное имя. Как Аврааму на горе Мориа.