Полдень, XXI век, 2003 № 02 - Журнал «Полдень, XXI век»
Вкус вина оказался неожиданно вяжущим.
Ольга взглянула на нас вопросительно из-за своего бокала.
— Давайте за встречу, — отрывисто сказал Маевский. — За то, что мы все вместе. Именно сейчас это важно.
— За встречу, — повторил Костя, будто слова, как вино, надо было попробовать на вкус. — Как странно... — Он собирался продолжить, но осекся, потому что во всей квартире вдруг погас свет.
Михаил шепотом, но довольно слышно выругался.
— Романтический вечер при свечах, — тут же прибавил он. — Свечи-то у нас есть?
Свечи были — более того, они стояли наготове на полочке над баром, и Ольга зажгла две из них, переместив одну на стол.
Тени, тени...
Я полулежал на диване, который стоял почему-то у торца стола, а Константин и Михаил сидели в креслах по бокам. Было очень хорошо, спокойно и удобно.
Твердый профиль поручика Маевского — как у римского императора на медали.
Подпоручик Семенов — совсем другой. Под клеймами, наложенными войной и контузией, упрямо проступает очень юное лицо, лицо восторженного мальчишки-поэта. Да он и есть такой — мальчишка-поэт.
В сторону Ольги я старался лишний раз не смотреть.
И не надо было. Она сама подошла сзади и положила прохладную руку мне на затылок. Покосившись, я увидел, что другой рукой она так же обнимает Костю.
— Постарайтесь вернуться. Пожалуйста. Я очень хочу, чтобы вы вернулись.
Сказав это, она перешла на другой конец стола и села там — на свое место, в кресло напротив меня. Совсем обычная. С умеренно блестящими глазами и, может быть, только чуть-чуть слишком раскрасневшимися щеками. Спокойная, как всегда, и держащая себя уверенно, как всегда. Готовая, если надо, к бою...
И вдруг я понял. Понимание пришло сразу и поразило меня, как будто огромный колокол ударил в груди, разметая в клочья никому не нужные внутренности...
Благословение. Вот что это было.
Я даже перестал ощущать боль. То, что случилось, было выше всякой боли. И выше целомудрия.
И кто-то ничтожный внутри меня сказал: вот за такие вещи мы и прощаем им все...
Чтобы отвлечься, я стал вертеть бокал с вином, наблюдая за красными переливами. Спокойный темно-красный, как залитая солнцем лоза; и мрачный темно-красный, как запекшаяся кровь; и прозрачно-алый, для которого даже не подберешь сравнения — нет в нашей обыденной жизни такого цвета; и почти черный... Вранье это — насчет того, что «в бокале вина — целый мир». Ничего там нет, кроме красоты и смерти.
Потом я, кажется, заснул и во сне немедленно увидел Ольгу. Она была такая, как всегда. А на мне опять была военная форма, но не та, с андреевским крестом в пятиугольнике, которую я носил наяву, — нет, там на мне была всего лишь легкая кираса и поверх нее — белоснежный плащ с нашитым черным знаком... Я знал, что могу ее обнять, но это ни к чему, потому что только отвлечет мои мысли от чего-то другого... от чего — от другого? и словно в ответ в небе, вдали, довольно низко что-то блеснуло; я пригляделся — это был шпиль замка, замка, названного именем нашего покровителя, святого Андрея... Все замыкалось... Ольга начала удаляться, я уже не мог достать ее рукой, но знал, что стоит позвать — и она вернется, и не звал; знал, что вот-вот ляжет черта, делающая прикосновение невозможным, но не чувствовал по этому поводу ни малейшей горечи. Кажется, я так и не обнял ее.
Там, во сне, это действительно не имело значения.
Проснувшись, я плакал. Не от обиды — при чем тут обида. Просто не помню, когда еще мне было так легко.
— Небо на нашей стороне, — сказал голос Кости Семенова. — Бомбить сегодня не будут.
Продрав глаза и обернувшись, я увидел, что Костя стоит около окна, штора которого отдернута. Это нарушало правила светомаскировки, но электричества все еще не было, а огонек нашей свечи вряд ли смог бы навести на цель стратегические «летающие крепости». Хотя это и было бы забавно...
Взглянув на фосфоресцирующий циферблат, я увидел, что еще только половина третьего ночи. Час Быка. За окном... Сначала я не понял, что за окном. Оно было как будто затянуто ровным серым одеялом. Потом я сообразил, что это просто облака.
— Я тут порылся в книгах, — сказал Костя. — Там в дальней комнате обнаружилась великолепная библиотека. Много старых книг — прошлого века, даже позапрошлого. Много поэзии: Новалис, Гельдерлин, Клейст... Вот у Клейста, оказывается, есть такая вещь — «Легенда об Уране». Не читал?
Я рассеянно мотаю головой, пытаясь окончательно проснуться. Откуда бедному латинисту так хорошо знать немецкую классику...
— Перед тем как заточить Урана в темницу, Хронос не только оскопил, но и ослепил его. С тех пор небо бесплодно и слепо. Видишь? — Семенов показывает на окно. — Вот почему совершенно безнадежное дело — обращаться по какому-либо поводу к небу. Так же как и ждать чего-то от небес... А сам Уран теперь в подземной тюрьме. Причем не просто в подземной, а «на таком расстоянии от поверхности Земли, как эта поверхность от небосвода». Представляешь, да? Его оттуда не выпустят, пока стоит мир. Он это знает — и все равно бьется, пытаясь расшатать стены. Расшатать, чтобы обрушить их — пусть даже на себя. Иногда от этого земная корка трескается, и из глубины выплескивает бурлящая лава. Она рвется к небу...
Мы довольно долго молчим. Я кутаюсь в халат, пытаясь унять неожиданную дрожь.
— Как, по-твоему, Михаил сегодня серьезно все это говорил?
— А что он говорил? — У Кости делается такой вид, словно он хочет спать. А может, и правда хочет — все-таки поздно уже.
— Не валяй дурака, — отзываюсь я вяло. — Ты прекрасно все понял.
Костя молчит, задумавшись. Что-то слишком долго длится это молчание...
— Да, я прекрасно его понял. Он предложил попроситься обратно на службу к тем хозяевам, против которых мы три года назад поклялись сражаться. Попытаться купить жизнь ценой нового предательства. — Живая половина Костиного лица искривляется в гримасе.